Фома Аквинский

Сочинения

Оглавление

О смешении элементов

О единстве интеллекта против аверроистов (Глава I)

Предисловие

Глава I

О сущем и сущности

Пролог

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Lauda Sion Salvatorem

Эквиритмический перевод Ольги Лебедевой

О смешении элементов

1. Многие сомневаются относительно способа существования элементов в смешанном теле (соединении).

2. Некоторые полагают, что субстанциальные формы элементов сохраняются, тогда как активные и пассивные качества элементов, изменяясь, некоторым образом переходят в промежуточное состояние;[1] ибо если бы формы не продолжали существовать, то, по-видимому, имело бы место уничтожение элементов, а не их смешение (соединение).

3. Напротив, если бы субстанциальная форма смешанного тела была по отношению к материи актом, которому не предпосланы формы простых тел, тогда простые тела утратили бы природу элементов; ибо элемент есть то, из чего нечто составлено прежде всего, что присутствует в нем и является по своему виду неделимым;[2] ведь если удалить субстанциальные формы [элементов], смешанное тело не будет образовано из простых тел таким образом, чтобы они сохранялись в нем.

Но невозможно, [чтобы формы элементов сохранялись при наличии субстанциальной формы смешанного тела]. Ведь одна и та же материя не может усвоить формы различных элементов, и если субстанциальные формы элементов сохраняются в смешанном теле, то они должны быть в разных частях материи. Но материя не может иметь разные части, если в материи не примысливается количество; ведь если устранить количество, субстанция остается неделимой, как это ясно показано в первой книге “Физики”.[3]

Физическое тело составлено из материи, которая является носителем количества, и субстанциальной формы, присоединяющейся к ней. Поэтому различные части материи, которые являются носителями форм [различных] элементов, по существу представляют собой несколько тел. Однако невозможно, чтобы [в смешанном теле] одновременно присутствовали многие тела. Тогда в каждой части смеси не будут находиться все четыре элемента, и следовательно, будет не истинная смесь, а только кажущаяся, как в случае, когда тела, не воспринимаемые ввиду своей малости, собраны вместе.[4]

4. Далее, всякая субстанциальная форма предполагает особое предрасположение (dispositio) в материи, без которого она не может существовать; поэтому изменение предшествует возникновению и уничтожению. Но предрасположение, требуемое формой огня, и то, которое требуется формой воды, не могут находиться в одной и той же материи, поскольку именно в отношении таких предрасположений огонь и вода противоположны. Действительно, противоположности не могут присутствовать в одном и том же. Поэтому невозможно, чтобы в одной и той же части смешанного тела были субстанциальные формы огня и воды. Если же возникло смешанное тело, а субстанциальные формы элементов при этом сохраняются, то значит, это не истинная смесь (vera mixtio – соединение), а только кажущаяся, как если бы части, неразличимые вследствие своей малости, были помещены вблизи друг друга.

5. Некоторые люди, желая избежать обоих аргументов, впадают в большие затруднения.

6. Ведь чтобы отличить смешение элементов от их уничтожения, они говорят, что субстанциальные формы элементов действительно как-то сохраняются в смеси (соединении). Но чтобы не быть вынужденными допустить, что это – кажущаяся смесь (mixtio ad sensum), а именно истинная (mixtio secundum veritatem), они утверждают, что формы элементов не сохраняются в соединении в своей целости, но переходят в некоторое промежуточное [состояние]; ведь они говорят, что формы элементов допускают большую и меньшую степень и относятся одна к другой как противоположности. А так как это явно противоречит общепринятому мнению и словам Философа, который говорит в “Категориях”,[5] что субстанция не имеет противоположного и что она не допускает большей и меньшей степени, то эти люди заходят еще дальше и говорят, что формы элементов наименее совершенны изо всего, как ближайшие к первоматерии; следовательно, формы элементов находятся посередине между субстанциальной и акцидентальной формами. Таким образом, коль скоро они близки к природе акцидентальных форм, они могут допускать большую и меньшую степень.[6]

7. Однако это положение невероятно по многим причинам.

8. Во-первых, поскольку это вообще невозможно – быть чем-то средним между субстанцией и акциденцией, ибо тогда было бы среднее между утверждением и отрицанием. Ведь природа акциденции в том, что она находится в субъекте, а природа субстанции в том, что она не находится в субъекте. Субстанциальные же формы суть в материи, а не в субъекте: ведь субъект есть нечто индивидуальное (hoc aliquid). Субстанциальная форма есть то, что создает нечто индивидуальное, а не предполагает его.

9. Подобным образом, нелепо говорить, что существует нечто промежуточное между вещами, не принадлежащими к одному и тому же роду; ведь промежуточное и противолежащие края, [для которых оно является промежуточным], должны принадлежать к одному и тому же роду, как доказывается в десятой книге “Метафизики”.[7] Поэтому не может быть среднего между субстанцией и акциденцией.

10. Далее, для субстанциальных форм элементов невозможно допускать большую и меньшую степень. Ведь всякая форма, которая допускает большую и меньшую степень, акцидентально делима, поскольку субъект может участвовать в ней в большей или меньшей степени. В отношении того, что делимо существенно (per se) или акцидентально, бывает непрерывное движение, как это явствует из шестой книги “Физики”. Например, в отношении количества и места, которые существенным образом (per se) делимы, бывает перемещение, а также рост и убыль; а в отношении качеств, наподобие теплого или белого, допускающих большую и меньшую степень, – [качественное] изменение. Таким образом, если формы элементов допускают большую и меньшую степень, возникновение и уничтожение элементов будет непрерывным движением. Но это невозможно. Ведь непрерывное движение существует только для трех родов, а именно количества, качества и места, как доказано в пятой книге “Физики”.[8]

11. Далее, всякое различие в субстанциальной форме приводит к изменению вида. Однако в том, что допускает большую и меньшую степень, то, что больше, отличается от того, что меньше, и в известном смысле противоположно ему, как в случае более и менее белого. Тогда, если бы форма огня допускала большую и меньшую степень, созданное в случае большей степени и созданное в случае меньшей степени отличалось бы по виду, и это была бы не одна и та же форма, но разные. Об этом и Философ говорит в восьмой книге “Метафизики”, а именно, что как в числах вид изменяется благодаря прибавлению или вычитанию,[9] так же обстоит дело и с субстанциями.

12. Надлежит, следовательно, найти другое объяснение, посредством которого может быть удостоверено, что смесь является истинной и что при этом элементы не разрушаются полностью, но некоторым образом сохраняются в смешанном теле.

13. Будем считать, что активные и пассивные качества элементов противоположны друг другу и допускают большую и меньшую степень. Из этих противоположных качеств, допускающих большую и меньшую степень, может быть образовано промежуточное качество, которое причастно природе каждого из крайних; таковы, например, серое, лежащее между белым и черным, и теплое, лежащее между горячим и холодным. Таким образом, когда совершенства элементарных качеств ослабевают, из них образуется некоторого рода промежуточное качество, характеристическое качество смешанного тела, которое различно в разных соединениях согласно различным пропорциям составляющих; это-то качество и есть особое предрасположение к форме смешанного тела (соединения), тогда как элементарное качество – предрасположение к форме простого тела (элемента). Поэтому, подобно тому как крайности находятся в промежуточном, которое участвует в природе обеих, так и качества элементов находятся в качестве, характеристическом для смеси. Качество простого тела отлично от самой субстанциальной формы, но действует благодаря способности (in virtute) субстанциальной формы, – иначе только тепло нагревало бы. Однако субстанциальная форма своим действием не переводится в актуальное состояние: ведь ничто не действует так, чтобы его действие выходило за пределы определенного его видом.

14. Вот таким образом способности (virtutes) субстанциальных форм простых тел сохраняются в телах смешанных. Поэтому формы элементов присутствуют в соединениях не актуально, но виртуально; это именно и говорит Философ в первой книге “О возникновении и уничтожении”: “Элементы не сохраняются актуально в смеси (соединении), как тело или белый цвет, но и не уничтожаются ни один из них, ни они оба; ибо сохраняется их способность (virtus)”.[10]

1 Подобного рода концепции придерживался Авиценна, который в своем комментарии на “Физику” (Глава 10 книги 1) Аристотеля (лат. пер. под названием Sufficientia), а также в комментарии на его трактат “О возникновении и уничтожении” (кн. 1) доказывал, что субстанциальные или сущностные формы соединяющихся элементов сохраняются в смеси неизменными, и только качества элементов изменяются и ослабляются. Противоположные качества сочетаются в complexio, или промежуточном качестве. [“Complexio – это качество, которое получается в результате взаимодействия и взаимного претерпевания четырех противоположных первичных качеств, присущих элементам. Перемешаны мельчайшие частицы этих элементов, так что каждый находится в наитеснейшей связи с другими. Их противоположные способности либо подавляют [противника], либо подавляются, пока не будет достигнуто качество, однородное для всего целого; это и есть суммарное качество (complexio)” (Canon, I, 1, 3, 1; цит. по: A Source Book in Medieval Science, ed. by E.Grant. Cambrigde, 1974. P. 717). Приведем для сравнения русский перевод этого отрывка: “Натура есть качество, возникающее от взаимодействия противоположных качеств, когда они останавливаются у некоего предела. Эти качества существуют в малых частицах элементов для того, чтобы наибольшее количество каждого элемента вошла в соприкосновение с наибольшим количеством другого. Когда они воздействуют своими силами друг на друга, из совокупности их возникает качество, сходное с ними всеми, т.е. натура” (Абу Али Ибн Сина (Авиценна). Канон врачебной науки. Книга I. Ташкент, 1954. С. 11)]. Новые суммарные или промежуточные качества не производят новой субстанциальной формы в новообразованном соединении. Они подготавливают материю смешанного тела к получению новой субстанциальной формы, которая сообщается непосредственно “подателем форм” (dator formarum) – Деятельным Умом (Интеллектом). Эта новая субстанциальная форма просто добавляется к четырем субстанциальным формам элементов, которые уже имеются в смеси. Свойства или акциденции смешанного тела в конце концов определяются этой новой субстанциальной формой.

2 Ср. Аристотель. Метафизика, V, 3; 1014 а 26-27; “Элементом называется первооснова вещи, из которой она слагается и которая по виду неделима на другие виды” (Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1975. С. 148).

3 Аристотель. Физика, I, 2; 185 b 2-4. “Если сущее будет и сущностью [субстанцией], и количеством, сущих будет два, а не одно; если же оно будет только сущностью [субстанцией], то оно не может быть бесконечным и вообще не будет иметь величины, иначе оно окажется каким-то количеством” (Аристотель. Указ. соч. Т. 3. М., 1981. С. 63).

4 В данном случае каждый элемент – а смесь составляют четыре элемента будет полностью сохранять свою самотождественность и представлять собой совершенно обособленную от других трех элементов часть смеси. Таким образом, смесь будет состоять из четырех элементов, никоим образом не соединившихся друг с другом. Значит, это не есть истинная смесь или соединение.

5 Аристотель. Категории, 5; 3b 24: “Сущностям свойственно и то, что им ничего не противоположно” (Аристотель. Указ. соч. Т. 2. М., 1978. С. 59); 3b 34; “Сущность ... не допускает большей и меньшей степени” (Там же. С. 60).

6 Аргумент, кратко изложенный в данном параграфе, был выдвинут Аверроэсом (De caelo, III, comm. 67). По его мнению, интенсивность и качеств (акциденций), и субстанциальных форм составных элементов снижается в соединении. А ослабленные формы смешиваются и составляют новую “форму смешанного тела” (forma mixti). Чтобы это не входило в противоречие с аристотелевской концепцией неизменности субстанциальных или сущностных форм, Аверроэс утверждал, что формы элементов не являются в действительности субстанциальными формами, а занимают среднее положение между субстанцией и акциденцией и потому могут испытывать усиление (интенсификацию) и ослабление.

7 Аристотель. Метафизика, 10, 7; 1057 a 20: “Все промежуточное принадлежит к тому же самому роду, что и то, промежуточное чего оно есть” (Аристотель. Указ. соч. Т. 1. М., 1975. С. 266).

8 Аристотель. Физика, V, 1; 225 b 9: “Необходимо должны существовать три [типа] движения: [движение] качества, количества и в отношении места” (Аристотель. Указ. соч. Т. 3. М., 1981. С. 163).

9 Обосновывая, почему “определение есть некоторого рода число”, Аристотель, в частности, говорит: “И так же как если от числа отнять или к нему прибавить что-то из того, из чего оно состоит, оно уже не будет тем же числом, хотя бы была отнята или прибавлена даже самая малая величина, точно так же определение и суть бытия вещи не будут теми же самыми, если что-нибудь будет отнято или прибавлено” (Аристотель. Метафизика, VIII, 3; 1043 b 35-1044 a 2; Аристотель. Указ. соч. Т. 1. М., 1975. С. 228).

10 Аристотель. О возникновении и уничтожении, I, 10, 327 b 24-31: “Смешиваемые вещи не остаются в действительности так, как тело и белый цвет, но и не уничтожаются ни одна их них, ни обе, потому что сохраняется их сила [действовать]” (Аристотель. Указ. соч. Т. 3. М., 1981. С. 414).

О единстве интеллекта против аверроистов (Глава I)

Предисловие

Данный перевод представляет собой первую главу из небольшого сочинения Фомы Аквинского “О единстве интеллекта против аверроистов”. Этот текст появился на фоне общего кризиса греко-арабской философии в парижском университете, когда парижский епископ официально осудил ее основные положения, идущие, на его взгляд, вразрез с христианской верой.

Надо сказать, что Фома был не первым, кто занялся проблемой развенчания теории двойственной истины или монопсихизма Аверроэса; последний полагал наличие одного-единственного интеллекта для всех и вечность мира. Еще Бонавентура в 60-х годах XIII века высказывается против “засилья” перипатететико-арабского философствования в университете, олицетворением которого был Аверроэс. До этого в 1254-1261 годах Альберт Великий пишет по заказу папы Александра IV “О единстве интеллекта против аверроистов”. И хотя это сочинение только отсылает к Аверроэсу, а не рассматривает проблему монопсихизма в аристотелевско-арабской постановке вопроса, сама проблема присутствует имплицитно в общей экзистенциально-антропологической направленности рассуждения автора.

Таким образом, текст Фомы появился, с одной стороны, в противовес ранее упомянутым сочинениям, но, с другой стороны, он явно избирает мишенью своей критики неких так называемых латинских аверроистов, при этом до сих пор точно неизвестно, кого имеет в виду Фома, когда в своих рассуждениях обращается к аверроистам. На этот счет существует ряд любопытных гипотез. Одни исследователи считают, что этот трактат Фомы направлен против Сигера Брабантского и его сочинения “Вопросы об интеллектуальной душе”, поскольку этот текст Сигера во многом проясняет структуру “О единстве...”. Другие же рассматривают труд Сигера как детскую неловкую попытку письма, лишь указывающую на отсутствие у автора целостного представления об Аверроэсе и греко-арабской философии вообще. По мнению последних, “Вопросы...” датируются 1272-1274 гг., и являются довольно несамостоятельным сочинением, построенным на сведениях, во многом заимствованных у Фомы.

Но, так или иначе, “О единстве разума против аверроистов” Фомы Аквинского нельзя расценивать только как отклик на происходящие события: это сочинение также весьма гармонично вписывается в общую систему философии Фомы и находит достойное место наряду с другими трактатами. Проблематика интеллекта тесным образом связана с этическим учением Фомы об истине и благе (см., например, трактат “Об истине”). Ведь, с одной стороны, познавательная способность человека ориентирована на познание истины, а с другой стороны, именно через интеллект ведет дорога к благу, человек совершает благой поступок лишь в том случае, если он согласуется с интеллектом. Ложное и истинное, по словам Аристотеля, за которым Фома в данном случае строго следует, “не находятся в вещах [...] а имеются в мысли”[11].

Ю.В. Подорога

11 Аристотель. Метафизика, VI, 4, 1027b25-26.

Глава I

1. Как все люди от природы стремятся познать истину, так вместе с тем им присуще естественное желание бежать заблуждений или их, если представится такая возможность, опровергнуть. Из тех заблуждений наиболее неподобающим кажется то, которое происходит относительно интеллекта, потому что, именно благодаря интеллекту, мы способны познавать истину, не впадая в заблуждение.

Среди многих уже давно распространилось заблуждение относительно интеллекта, берущее свое начало из слов Аверроэса; последний пытается утверждать, что интеллект, который Аристотель называет возможным, а он сам неподобающим здесь именем “материальный”, есть субстанция, по своему бытию отделенная от тела, и которая также никоим образом не объединена с ним как форма. Более того, он утверждает, что возможностный интеллект един для всех людей. Мы уже неоднократно писали по поводу этого заблуждения, но поскольку его приверженцы не прекратили бесстыдство противиться истине, мы намереваемся вновь написать против этого заблуждения так, чтобы явным образом его опровергнуть.

2. Сейчас нам нужно будет показать не то, что вышеупомянутое положение есть ошибка, противящаяся истине христианской веры; это может показаться любому вполне ясным. Но лишите людей разнообразия в отношении интеллекта, который единственно из всех частей души является неразрушимым и бессмертным, и отсюда последует, что после смерти ничего, кроме одной единственной интеллектуальной субстанции от человеческих душ не останется; и, таким образом, не будет распределения ни воздаяний, ни возмездия, и всякая разница между ними сотрется. Мы же намереваемся показать, что вышеуказанное положение не меньше противоречит основаниям философии, чем свидетельствам веры. Поскольку некоторые, как они говорят, незнакомы с мнениями латинян по этому вопросу, но называют себя последователями перипатетиков, тогда как сами ни разу не видели ни одной книги по этому поводу, за исключением книг Аристотеля, основателя школы перипатетиков, то мы покажем прежде всего, что вышеупомянутое утверждение полностью противоречит его словам и мнению.

3. Для начала нужно вспомнить первое определение души, которое дает Аристотель во 2-ой книге трактата “О душе”, говоря, что душа есть “первый акт[12] физического тела, обладающего органами”[13]. Но чтобы кто-либо не сказал, что это определение относится не ко всякой душе, потому что выше Аристотель высказывался условным предложением, “если нужно обозначить нечто общее для всякой души”[14], что им представляется невозможным, нужно также обратить внимание на следующее за этим. А он говорит: “Итак, сказано, что такое душа вообще: субстанция, которая существует на основании формы (ratio), а это суть бытия такого-то тела”[15], то есть это субстанциальная форма (forma)[16] физического тела, обладающего органами.

4. Сама возможность утверждения, будто интеллектуальная часть из этого общего определения исключается, отклоняется тем, что Аристотель говорит дальше: “Итак, ни душа неотделима от тела, ни какие-либо части ее, если душа по природе имеет части, – это очевидно, ибо акт некоторых частей [души] есть [акт] самих [телесных частей]. Но, конечно, ничто в связи с этим не мешает, [чтобы некоторые другие части души были отделимы от тела], так как они не есть акты какого-либо тела”[17]; что можно подразумевать только о тех [актах], которые относятся к интеллектуальным частям, как, например, интеллект и воля. Из этого явственно следует, что некоторые части той души, которую он уже определил в общем как акт тела, являются по сути актом некоторых частей тела, и что некоторые другие не являются актом какого-либо тела. Действительно, как будет разъяснено ниже, одно дело, когда душа это акт тела, и другое, когда ее часть – акт тела. Поэтому в той же самой главе он доказывает, что душа это акт тела, благодаря чему некоторые ее части тоже акты тела, где он говорит: “Нужно применить к частям то, что было сказано”[18], то есть [то, что было сказано о целом].

5. Более того, благодаря тому, что следует далее, становится более понятным, что и интеллект включается в эту общность определения. В самом деле, так как он в достаточной степени обосновывал, что душа – это акт тела, ибо отделенная [от него] душа есть актуально живущая, однако, поскольку нечто может быть названо таковым [то есть живущим] актуально при наличии (praesentia) другого нечто, не только если то другое есть его форма, но и если оно – двигатель, как, например, могущее гореть актуально горит при наличии сжигающего или как способное двигаться при наличии движущего актуально движется: кто-нибудь может усомниться, так ли актуально оживает тело при наличии души, как нечто способное двигаться актуально движется при наличии движущего, или же как материя актуализируется при наличии формы, и, главным образом, поскольку Платон полагал, что душа соединяется с телом и не как форма, но скорее как двигатель и как управитель, что явствует из [слов] Плотина и Григория Нисского, которых я потому сейчас упоминаю, что они были не латиняне, но греки[19]. Более того, сам философ усиливает сомнение, когда после предпосланного добавляет: “Кроме того, неясно, есть ли душа акт тела в том же смысле, в каком моряк – акт судна”[20]. Поскольку же после введения этого такое сомнение остается, он заключает: “Так, фигурально, пусть определяется и описывается душа”[21], ведь здесь он еще с уверенностью не установил истину.

6. Итак, чтобы избавиться от сомнения, он соответственно переходит к прояснению того, что наиболее достоверно само по себе и по смыслу (ratio) посредством того, что наименее достоверно само по себе, но более достоверно для нас – то есть посредством [рассмотрения] проявлений (effectus) души, которые и есть ее акты. Поэтому он сразу же отделяет действия (opera) души, говоря, что “одушевленное отличается от неодушевленного наличием жизни” и что многое причастно живому, а именно “интеллект, чувство, движение и покой в пространстве”[22], а также движение ради питания и роста, так что считается, что живет то, чему присуще нечто из вышеназванного. Затем, показав, как все это соотносится между собой, то есть, каким образом одно из того может существовать без другого, он заключает, что душа есть начало всего сказанного и что она “определяется – как своими частями вегетативной, чувственной, интеллектуальной и движением”[23], и случается, что все это содержится в чем-то одном, например, в человеке.

7. И Платон полагал, что в человеке существуют разные души, которые дают ему возможность осуществлять различным образом жизненные действия. И здесь его [Аристотеля] задевает новое сомнение: “А есть ли каждая из этих [способностей] душа”[24] сама по себе или некая часть души; и если все они части одной души, различаются ли они по своему смыслу или также пространственно, то есть в органах. Он добавляет, что “на одни [из этих вопросов] нетрудно”[25] кажется [ответить], но другие обладают сомнительностью. В самом деле, он указывает как на ясное на то, что относится к вегетативной душе и на то, что относится к душе чувственной, поскольку растения и некоторые животные продолжают жизнь, даже будучи расчлененными, и в любой части проявляются все действия души, существующие в целом. Относительно вызывающего сомнение он указывает, добавляя, что “относительно интеллекта и способности (potentia) к умозрению нет никакой очевидности”[26]. Он говорит это не из желания показать, что интеллект это не душа, как это превратно толкует Комментатор и его последователи, но это явно соответствует тому, что он говорил выше: “Другие обладают сомнительностью”[27]. Поэтому нужно понять: из этого неясно, есть ли интеллект душа или часть души; и если часть души, то отделена ли она пространственно или в уме.

8. И даже если он говорит, что еще нет очевидности, он, однако, проясняет это тем, что первое приходит на ум, и прибавляет: “Но, кажется, что это иной род души”[28]. Эту фразу нельзя понимать в том смысле, который ей превратно приписывает Комментатор и его последователи, что у Аристотеля якобы сказано, что интеллект называется душой (двухосмысленно) только как омоним (equivoce) или, что предыдущее определение не может ему соответствовать. Но как это нужно понимать, явствует из того, что следует далее: “И одно только это может существовать отдельно, как вечное [отдельно] от преходящего”[29]. Следовательно, иной род значит то, что интеллект кажется чем-то вечным, тогда как другие части души – преходящими. И поскольку преходящее и вечное, кажется, не могут сходиться в одной субстанции, похоже, что из частей души это одна, то есть интеллект, может быть отделенной, не от тела, конечно, как это превратно объясняет Комментатор, но от других частей души, так что они не могут сходиться в единой субстанции души.

9. А то, что это должно быть понято именно таким образом, вытекает из следующего: “А относительно прочих частей души из этого ясно, что они неотделимы”[30], то есть [неотделимы] ни по субстанции души, ни пространственно. Того, что было сказано, достаточно для разрешения вопроса, поставленного выше. И то, что имеется в виду не отделяемость от тела, но отделяемость одних способностей (potentia) от других, явствует из добавления: “по смыслу они – другие”, то есть друг относительно друга. “Это очевидно: чувственная [способность] отлична от [способности] составлять мнения”[31]. И, таким образом, ясно, что то, что определяется здесь, отвечает на вопрос, поставленный выше. Выше же спрашивалось, отделяема ли одна часть души от другой части только в уме или же также и пространственно. Оставив открытым вопрос об интеллекте, о чем ему еще ничего не удалось определить, и так оставляя открытой эту часть вопроса, [Аристотель] ясно говорит о других частях души, что они неотделяемы пространственно, но по смыслу они другие.

10. Итак, раз установив, что душа определяется вегетативной, чувственной, интеллектуальной [способностями] и движением, он намеревается показать далее, что во всех этих частях душа соединяется с телом не в том смысле, в котором моряк соединяется с кораблем, но как форма. Итак, здесь он собирается определить, что есть душа в общем, потому что выше это было обрисовано фигурально. Это он доказывает посредством действий (operationes) души так: ведь ясно, что то, посредством чего в первую очередь нечто действует, есть форма деятеля. Так, например, говорят, что мы познаем душой и познаем при помощи знания, но [познание] при помощи знания первичнее, чем [познание] душой, поскольку мы можем познавать душой только в той мере, в какой она обладает знанием. И сходным образом говорят, что мы здоровы, и благодаря здоровью, и благодаря телу, но в первую очередь благодаря здоровью. Таким образом, очевидно, что знание есть форма души, а здоровье тела.

11. Отсюда он следует далее: “Душа есть то, благодаря чему мы прежде всего живем”, говорит он в отношении вегетативной [способности], “благодаря чему мы ощущаем”, – об ощущающей [способности] и “благодаря чему мы движемся”, – о [способности] движения, “и благодаря чему мы мыслим”, – об интеллектуальной [способности]. И он заключает: “Так что при всех обстоятельствах она будет неким смыслом и формой, а не материей или субъектом”[32]. Следовательно, ясно – то, что было сказано выше, а именно, что душа это акт физического тела – это он заключает не только по отношению к [способностям] ощущающей, движущей, вегетативной, но и по отношению к интеллектуальной. Следовательно, мнение Аристотеля было таково, что то, благодаря чему мы мыслим, есть форма физического тела. А чтобы никто не смог сказать: он не говорит здесь, что то, благодаря чему мы мыслим, есть интеллект в возможности, но что-то иное, – то это явно исключается тем, что говорит Аристотель в 3-ей книге “О душе”, ведя речь о возможностном интеллекте: “Я подразумеваю под интеллектом то, посредством чего душа размышляет и постигает”[33].

12. Но прежде чем мы перейдем к словам Аристотеля из 3-ей [книги] “О душе”, остановимся еще на том, что говорится во 2-ой [книге] “О душе”, для того, чтобы в результате сопоставления его слов друг с другом стало очевидно, каково у него мнение (sententia) о душе. Ведь поскольку он дал душе определение в общем, то он начинает с разделения между ее способностями (potentia) говоря, что способности (potentias) души суть “ветегативная, [способность] ощущения, стремления, пространственного движения, размышления”. И то, что [способность] размышления – это интеллект, вытекает из того, что он добавляет далее, объясняя разделение [животных]: “...иным также [присуща способность] размышления и интеллект как, например, людям”[34]. Следовательно, он полагает, что интеллект – это потенция (potentia) души, которая есть акт тела.

13. И то, что он назвал потенцию этой души интеллектом, и что, более того, вышеизложенное определение души обще всем вышеупомянутым частям, следует из его вывода: “Итак, ясно, что таким же образом при всех обстоятельствах – единым будет смысл души и [геометрической] фигуры: ведь как там нет фигуры помимо треугольника и производных от него [фигур], так и здесь нет души помимо вышеперечисленных [ее способностей]”[35]. Следовательно, не надо искать другой души, помимо той с вышеуказанными [способностями], которой обще определение, упомянутое выше. Аристотель больше не упоминает об интеллекте во 2-ой [книге], разве только добавив чуть ниже, что “совсем немного [существ обладают] рассуждением и размышлением”[36], то есть весьма малое количество, как будет видно в дальнейшем.

14. Но поскольку существует большая разница в отношении способа действия между интеллектом и воображением, он добавляет: “что касается созерцательного интеллекта, то речь о нем особая”[37]. В самом деле, он откладывает исследование этого вопроса до 3-ей [книги]. Чтобы никто не мог сказать так, как это превратно толкует Аверроэс, будто Аристотель потому говорит, что о созерцательном интеллекте речь особая, что интеллект “не есть ни душа, ни часть души”[38], но это исключает сразу же в начале 3-ей [книги], где он вновь берется за анализ интеллекта. Ведь он говорит “о части души, при помощи которой душа познает и разумеет”[39]. И никому не следует полагать так, будто это говорится только в отношении того, что возможностный интеллект отделен от интеллекта в действии, как пригрезилось некоторым. Ведь это сказано еще прежде, чем Аристотель стал доказывать существование интеллекта в возможности и интеллекта в действии: поэтому он говорит здесь интеллектуальная часть в общем, согласно чему он соединяет и действующий и возможностный, также как ранее во 2-ой [книге] он ясно отличил интеллект от других частей души, как уже было сказано.

15. И надо отметить удивительную тщательность и последовательность в анализе Аристотеля. В 3-ей [книге] он начинает свое рассуждение об интеллекте, [возвращаясь к вопросам], которые он оставил неопределенными во 2-ой [книге]. В отношении интеллекта ранее остались две неопределенные [проблемы]. Во-первых, отделяется ли интеллект от других частей души только по своему смыслу или также пространственно – [вопрос], оставленный им неопределенным, когда он сказал “относительно интеллекта и способности, к умозрению еще нет ясности”[40]. И он опять задается этим вопросом, когда говорит: “или он отдельно существует”, то есть от других частей души, “или неотделим по величине (magnitudine), но лишь в уме”[41]. То, что он называет здесь отделимым по величине, не что иное, как то, что говорилось выше: отделимый пространственно.

16. Во-вторых, он оставил неразрешенным вопрос об отличии интеллекта от других частей души, сказав затем: “О созерцательном же интеллекте речь особая”[42]. Но он тотчас приступает к этому вопросу, когда говорит “необходимо рассмотреть, что это за различие он имеет”[43]. Однако он намеревается определить это различие таким образом, чтобы оно могло соответствовать либо одному, либо другому из двух предположений, то есть либо [интеллектуальная] душа отделяема от других частей по величине или пространственно, либо – нет. На это достаточно ясно указывает сам модус его речи. Нужно рассмотреть, говорит он, чем отличается интеллект от других частей души, отделяем ли он от них по величине или пространственно, то есть субъектно, или неотделяем [таким образом], но только в уме. Поэтому ясно, что он не намеревается показывать это различие, потому что интеллект – это субстанция, отделенная от тела, по ее бытию, а это не может соответствовать ни одному из вышеприведенных положений. Но он намеревается определить это различие в отношении способа действия, поэтому он добавляет: “и как происходит само мышление”[44]. Таким образом, благодаря тому, что мы можем извлечь из слов Аристотеля до сих пор, становится ясно, что он полагает, что интеллект это часть души, которая есть акт физического тела.

17. Но поскольку последователи Аверроэса, делая вывод из некоторых слов Аристотеля, пытаются показать, что его намерением было [показать], что интеллект это ни душа, которая является актом тела, ни часть такой души, то поэтому его последующие слова нужно исследовать с большей тщательностью. Тотчас же после поставленного вопроса о различии между интеллектом и чувством, он исследует, чем интеллект подобен чувству, а в чем от него отличен. Ибо выше он выделил два [вопроса] касательно чувства, а именно, то, что оно находится в потенции по отношению к чувственно ощущаемому и что оно претерпевает и разрушается от избытка чувственно ощущаемого. Вот что занимает ум Аристотеля, когда он говорит: “Если мыслить то же, что и ощущать, то он либо будет что-то претерпевать от умопостигаемого”, в том смысле что интеллект станет разрушаться от избытка умопостигаемого, как чувство – при избытке чувственно ощущаемого, “либо он нечто другое в этом роде”[45], то есть, либо мыслить – это нечто в этом роде подобное тому же, что чувствовать, однако это другое, относительно того, что не есть претерпевающее.

18. Он тотчас же отвечает на этот вопрос, находя разрешение не в предшествующем, а в последующем, однако из предыдущего ясно, что этой части души “необходимо быть непретерпевающей”, дабы не подвергнуться разрушению, подобно чувству, однако в ней есть некоторое другое претерпевание, согласно которому в общем смысле говорят, что мыслить значит претерпевать. И в этом мышление отлично от чувства. Но далее [Аристотель] показывает, в чем [мышление] сходно с чувством, так как надлежит, чтобы такого рода часть была восприимчивой к интеллигибельному виду, и чтобы она была потенциальной по отношению к такого рода виду, и чтобы это по своей природе не существовало актуально; как говорилось выше о чувстве, что оно находится в потенции по отношению к ощущаемому, а не в акте. И из этого он заключает необходимость того, чтобы возможно было сказать: “как чувственная [способность] относится к чувственно ощущаемому, так и интеллект – к умопостигаемому”[46].

19. Он приводит это [замечание], чтобы опровергнуть мнение Эмпедокла и других древних, которые полагали, что познающее одной природы с познанным, как, например, мы якобы познаем землю землей и воду водой. Однако, Аристотель показывает выше, что это неистинно по отношению к чувству, так как чувственная [способность] не есть в акте, когда ощущает, но всего лишь в возможности; и то же самое он говорит об интеллекте.

20. Впрочем, есть различие между чувством и мышлением, поскольку чувство не есть постижение всего, но зрение [познает] только цвета, слух звуки и т.д.; интеллект же есть просто познавание всего. Ведь древние философы, считая, что познающее должно быть соприродно познанному, говорили, что для того, чтобы душа познавала все, нужно, чтобы она была смесью из всех начал. Однако, поскольку Аристотель уже доказал, что интеллект по подобию с чувством, не есть в акте то, что он познает, но только в потенции, он от противоположного заключает, что “интеллекту необходимо, поскольку он познает все, быть не смешанным”[47], то есть не быть составленным из всего, как то полагал Эмпедокл.

21. И в этом месте он приводит свидетельство Анаксагора, ведущего, однако, речь не о том же интеллекте, но об интеллекте, движущем все [вещи]. Итак, как говорил Анаксагор, интеллект не смешан, для того, чтобы он мог управлять движением и разделением, так мы можем говорить о человеческом интеллекте, что ему следует быть несмешанным, чтобы он мог познавать все. И далее [Аристотель] доказывает, и буквально по-гречески это звучит так: “Ибо проявляющее себя внутренне будет препятствовать внешнему и преграждать ему путь”[48]. Это может быть понято по сходству со зрением: ибо, если бы цвет находился в самом зрачке, этот внутренний цвет мешал бы видеть внешний цвет и некоторым образом препятствовал бы глазу, чтобы он не видел другое. Также если бы какая-то природа вещей, познаваемая интеллектом, например, земля или вода, или холод и жара, и что-либо еще в этом роде, была бы присуща интеллекту, то эта внутренняя природа препятствовала бы ему в некотором роде, не позволяя познавать другое.

22. Поскольку [интеллект] познает все, [Аристотель] заключает, что происходит так, что ему самому не случается обладать какой-либо определенной природой из тех чувственно воспринимаемых вещей (natura), которые он познает “но он обладает только такой природой, потому что он есть возможностный”[49], то есть [находится] в потенции по отношению к тому, что он мыслит, насколько это заложено в его природе. Но он становится действительным, когда мыслит это актуально, подобно тому, как чувство в акте делает чувственно ощущаемое актуальным, о чем было сказано выше во 2-ой [книге]. Поэтому [Аристотель] делает вывод, что интеллект перед тем как мыслить актуально “не есть что-либо актуальное из существующего”[50]. Это противоречит тому, что говорили Древние, будто все существует актуально.

23. И так как он упомянул изречение Анаксагора, который рассуждает об интеллекте, властвующем над всеми [вещами], то чтобы не думали, будто его вывод касается того интеллекта, [Аристотель] применяет такой оборот речи: “Итак, то, что называется интеллектом в душе, (я подразумеваю под интеллектом то, чем душа рассуждает и постигает), не есть что-либо актуальное”[51] и т.д. Отсюда проистекают две [вещи]: во-первых, здесь говорится не об интеллекте, который есть некая отделенная субстанция, но об интеллекте, названном им выше потенцией и частью души, при помощи которого душа мыслит; во-вторых, сказанным выше он доказал, что интеллект не обладает актуальной природой: однако до сих пор он еще не доказал, не есть ли интеллект – сила (virtus)[52] в теле, как говорит Аверроэс, но тотчас же выводит это из посылок так, как следует: “Поэтому нет разумного основания [считать], что сам [интеллект] смешан с телом”[53].

24. И второе он выводит из первого, уже выше им доказанного, а именно, что интеллект актуально не имеет ничего от природы чувственно ощущаемых вещей. Отсюда ясно, что он не смешивается с телом, ибо если бы он смешивался с телом, то имел бы какую-либо из природ телесных, и вот что он добавляет: “Ведь иначе он станет обладающим каким-нибудь качеством, горячим или холодным, если бы, подобно [способности] ощущения, имел некий орган”[54]. Ибо чувство соразмеряется со своим органом и некоторым образом привязывается к своей природе. Поэтому, в зависимости от изменений органов, изменяется и деятельность чувства. Это понимается так: “[интеллект] не смешивается с телом”, поскольку у него нет органа, как у чувства. А то, что интеллект, [существующий] в душе, не имеет органа, он проясняет высказыванием тех, кто утверждал, что “душа – это место видов (species)”[55], понимая это место в широком смысле для всякого воспринимающего [свойства], по обычаю платоников; не душе в целом свойственно быть только местом для видов, но лишь интеллектуальной [части]: ведь чувственно ощутительная часть не воспринимает виды сама по себе, но посредством органа. Часть же интеллектуальная не воспринимает через орган, но сама по себе. Равным образом она не есть такое место видов, которое имеет их в действительности, но только в возможности.

25. Поскольку он уже показал, что подобает интеллекту на основании его сходства с чувством, он возвращается к первому [вопросу], который гласил “надлежит интеллектуальной части быть ничего не претерпевающей”[56]. И с изумительной тонкостью он выводит из ее подобия чувству ее отличие. Таким образом, он последовательно показывает, что “чувство и интеллект суть непретерпевающие не в одинаковом смысле”, так как чувство разрушается при избытке ощущаемого, но не интеллект при избытке умопостигаемого. И он указывает причину этого на основании доказанного выше: “поскольку чувственная [способность] не существует без тела, интеллект же отделен”[57].

26. Однако эти последние слова используют [аверроисты], для обоснования своего заблуждения, желая благодаря этому получить, что интеллект не есть ни душа, ни часть души, но некая отделенная субстанция. Но они быстро забывают, что несколько выше говорил Аристотель: ведь там говорится, что “[способность] ощущения не существует без тела, а интеллект [от него] отделен”[58], как сказал и выше, что интеллект стал бы “качеством или горячим или холодным, если бы подобно [способности] ощущения, имел некий орган”[59]. И на том же основании в этом месте говорится, что [способность] ощущения не существует без тела, интеллект же отделен, так как чувство обладает органом, а интеллект – нет. В этих словах Аристотеля наиболее ясным и несомненным образом проявляется, что его мнение о возможностном интеллекте было таково: интеллект – это нечто принадлежащее душе, которая есть акт тела. Однако интеллект, [существующий] в душе, не имеет никакого телесного органа, как имеют его другие способности души.

27. Каким образом возможно, что душа есть форма тела, а некоторая сила души не есть сила (virtus) тела, это нетрудно понять, если бы кто принял во внимание [происходящее] с другими вещами. Ведь мы видим во многих [вещах], что некоторая форма есть акт тела, смешанного из элементов, и которая, однако, имеет некую способность. Эта последняя не является способностью никакого другого элемента, но соответствует той форме на основании высшей причины, например, небесного тела: как магнит обладает способностью притягивать железо, а яшма – способностью сворачивать кровь. Постепенно, мы замечаем, поскольку есть формы большего [или меньшего] достоинства, что формы имеют способности все более и более возвышенные по сравнению с материей; потому наивысшая из форм, которая есть человеческая душа, имеет способность, которая полностью превосходит телесную материю, а именно интеллект. Таким образом, интеллект отделен, так как не является способностью, [находящейся] в теле; но он есть способность, [находящаяся] в душе; душа же есть акт тела.

28. Но мы не говорим, что душа, которой присущ интеллект, так превосходит телесную материю, что не имеет существования в теле, но что интеллект, который Аристотель называет потенцией души, не есть акт тела. И [мы не говорим], что душа есть акт тела через посредство своих способностей (potentia), но наоборот, что душа сама по себе есть акт тела, наделяя тело специфическим бытием. Но некоторые из ее способностей суть акты некоторых частей тела, осуществляющие их в некоторых действиях; так та способность, которая есть интеллект, не есть акт какого-либо тела, так как ее деятельность не происходит посредством телесного органа.

29. И чтобы никому не казалось, что мы говорим это исключительно от себя, вопреки намерению (intentio) Аристотеля, нужно привести его слова, выразительно подтверждающие это. Во 2-ой [книге] “Физики” он спрашивает: “До каких пор нужно познавать вид и то, что он есть?”[60]. Ведь физику не нужно рассматривать всякую форму. Он размышляет, отвечая [на этот вопрос]: “не так ли как врач [рассматривает] нерв, а кузнец – медь”, то есть доходя до некоего предела. А до какого предела, [Аристотель] поясняет, прибавляя: “Что есть причина каждой вещи”, он как бы говорит: врач рассматривает нерв настолько, насколько он касается здоровья, ради которого врач и рассматривает нервы, и сходным образом кузнец [рассматривает] медь, ради изделия. И поскольку физик рассматривает форму в той мере, в какой она присуща материи, так как она есть форма движущего тела, то сходным образом нужно считать, что натурфилософ (naturalis) в той мере рассматривает форму, в какой она находится в материи. Предел исследования физиком форм находится в формах, которые с одной стороны, есть в материи, а с другой стороны – не в материи; ибо эти формы находятся на границе между формами отделенными и формами в материи. Поэтому он добавляет, что это “на них” кончается изучение натурфилософом форм – “на вещах”, “которые отделимы по виду, но находятся в материи”. Что из себя представляют эти формы, он показывает, добавляя: “Человек ведь рождает человека из материи и солнце [тоже]”[61]. Таким образом, форма человека есть в материи и отделена [от нее]: в материи она находится согласно бытию, которое она дает телу, таким образом она есть предел порождения; отделена же она в соответствии со способностью, свойственной человеку, а именно – [способностью] мышления (intellectus). Поэтому вполне возможно, чтобы некая форма была в материи, а ее способность была бы – отделенной, как это показано на примере интеллекта.

30. Но [аверроисты] до сих пор пытаются показать и другим способом, что учение (sententia) Аристотеля подразумевает, что интеллект не является душой или частью души, соединенной с телом в качестве формы. Ибо во многих местах Аристотель говорит, что интеллект – вечный и нерушимый, что ясно из 2-ой [книги] “О душе”, где он сказал: “Только он один отделен, как вечное от преходящего”[62]; и, во-первых, где сказал, что интеллект, как кажется, есть некая субстанция, “и не разрушаемая”[63]; и в-третьих, где говорит: “Только существуя отдельно, он есть то, что он действительно есть, и только это бессмертно и вечно”[64], хотя некоторые не прилагают это последнее к интеллекту в возможности, но к интеллекту действующему. На основании сказанного ясно: Аристотель полагал, что интеллект есть нечто нерушимое.

31. Однако, кажется, что ничто неразрушимое не может быть формой тела, подверженного разрушению. На самом деле оно (тело) не акцидентально для формы, но ей сущностно (per se) подобает быть в материи, в противном случае единое образовывалось бы из материи и формы акцидентально; но ничто не может существовать без того, что ему по сути (per se) присуще: поэтому форма тела не может существовать без тела. Следовательно, если бы тело было разрушимо, тогда и форма тела была разрушима.

Более того, формы, отделенные от материи, и формы, которые существуют в материи, не одного вида, как это показано в [книге] 7-ой “Метафизики”; поэтому численно одна и та же форма может сейчас еще меньше быть в теле и в то же время – без тела: при разрушении тела форма тела либо разрушается, либо переходит в другое тело. Если же интеллект есть форма тела, то из этого, кажется, с необходимостью следует, что интеллект разрушим.

32. Но, нужно знать, что это умозаключение волновало многих: поэтому Григорий Нисский, наоборот, приписывал Аристотелю то, что тот, считая душу формой, тем самым полагал, будто она подвержена разрушению; другие по этой же причине полагали, что душа переходит из тела в тело; третьи – что душа обладала неким неразрушимым телом, от которого она никогда не отделяется. Из слов Аристотеля со всей очевидностью вытекает, что все-таки он полагал душу формой, которая, как он считал, неразрушима.

33. В самом деле, в [книге] 11-ой “Метафизики”, показав, что формы не существуют до материи, так как это “когда человек здоров, тогда имеется здоровье, и также форма (figura) медного шара существует одновременно с самим медным шаром”, следовательно, спрашивает он, остается ли какая-нибудь форма после материи; и говорит так, согласно переводу Боэция: “Если действительно что-то остается после”, то есть после материи, “Это надо рассмотреть: в некоторых случаях этому ничто не мешает, например, если есть такого рода душа, то не вся, но интеллект; но для всей [души] это, наверное, невозможно”[65]. Таким образом, ясно, что, говорит Аристотель, душе, которая есть форма, – в том, что касается ее интеллектуальной части, ничто не мешает сохраняться после тела и, однако, до тела не существовать. Поэтому, когда он утверждал без обиняков, что движущие причины существуют прежде, однако не формальные причины, то он ставил не вопрос, существует ли какая-нибудь форма до материи, но [вопрос], остается ли какая-нибудь форма после материи; и он говорит, что этому ничто не препятствует, [имея в виду] форму, которая суть душа, в той степени, в какой это касается ее интеллектуальной части.

34. Итак, поскольку, согласно этим словам Аристотеля, та форма, которая есть душа, сохраняется после тела, но не вся, а интеллект, то нужно еще рассмотреть, почему душа в своей интеллектуальной части сохраняется после тела скорее, чем в своих других частях, и чем другие формы – после своих материй. Это рассуждение следует подтвердить самими словами Аристотеля: и в самом деле, он говорит: “Только отделенное есть то, что истинно есть, и лишь это есть бессмертное и вечное”[66]. Кажется, следовательно, что этот единственный довод обнаруживает, почему лишь это бессмертно и вечно, поскольку лишь это отделено. Но сомнение в том, что он об этом говорит, может оставаться, так как одни говорят, что он рассуждает об интеллекте в возможности, другие – [что он говорит об интеллекте] действующем; если же мы тщательно рассмотрим слова Аристотеля, все эти предположения окажутся ложными, ибо Аристотель сказал, что он отделен в обоих случаях. Таким образом, остается [признать], что это понимается относительно всей интеллектуальной части, о которой говорят, что именно она отделена, поскольку у нее нет какого-либо органа; вот то, что следует из слов Аристотеля.

35. Но в начале книги “О душе” Аристотель говорил, что “если имеется какая-нибудь деятельность или состояние, свойственное душе, то может случиться, что она отделяется; а если в действительности ей самой ничего не присуще, значит она не может быть отделяемой”[67]. Вывод из этого суждения такой, что каждая вещь действует в той мере, в какой она есть сущее (ens); следовательно, таким образом, каждой [вещи] настолько подходит действовать, насколько подходит существовать. Но формы, у которых нет никакой деятельности без сообщаемости со своей материей, сами не действуют, но есть состав, который действует посредством формы; следовательно, такого рода формы, собственно говоря, не существуют, но нечто существует [благодаря] им. Как в действительности не жара делает теплым, но – тепло, таким же образом, собственно говоря, не жара есть, а тепло, благодаря жаре; поэтому Аристотель говорит в [книге] 11-ой “Метафизики”, что об акциденциях неистинно сказать, что они есть сущее, но скорее, что они ему присущи. И подобное же суждение можно сделать и о субстанциальных формах, которые не имеют никакого действования без сообщаемости с материей, исключая то, что подобного рода формы субстанциально есть начало существования (essendi).

Таким образом, форма, обладающая действованием, благодаря некоторым своим возможностям (potentia) или способностям, без сообщаемости со своей материей, сама есть то, что обладает существованием, а не существует посредством существования чего-то составного, как другие формы, но скорее составное существует благодаря ее бытию. И поэтому при разрушении составного разрушается и эта форма, которая существует благодаря бытию составного; необязательно же, чтобы при разрушении составного разрушалась эта форма, благодаря бытию которой существует составное (а не она сама [существует], благодаря бытию составного).

36. Если кто-то возражает против того, что говорит Аристотель в 1-ой [книге] “О душе”, что “понимать, любить и ненавидеть это состояния не ее, то есть души, но это [состояния] того, кто этим обладает, поскольку он этим обладает; поэтому при разрушении его он уже и не помнит, не любит; ведь [эти состояния] были присущи не ей [т.е. душе], но всему вместе, которое как раз и разрушимо”[68]: ответ очевиден из сказанного Фемистием, который, объясняя это, говорит так: “Здесь у Аристотеля больше сомнения, чем научения”[69]. Однако он не опроверг еще мнения говорящих, что они не различают между интеллектом и чувством. Потому во всей этой главе он ведет речь об интеллекте как о чувстве, что совершенно понятно, когда он доказывает неразрушимость интеллекта на примере чувства, которое не разрушается от старости. Поэтому он все время говорит предположительно, и речь ведет в сомнении, как бы еще находясь в поисках, все время сопрягая то, что присуще интеллекту с тем, что присуще чувству: это, главным образом, выходит из того, что он говорит, приступая к разрешению [вопроса]: “Ведь если в высшей степени страдать, радоваться, размышлять”[70] и т.д. Если же кто-то захочет упорствовать, желая сказать, что Аристотель здесь рассуждает определенно, то останется ему ответить, что, как говорится, понимание есть акт связи, но не сам по себе, а акцидентально, то есть в той степени, в какой его объект, который есть образ (fantasmata), находится в телесном органе, но не потому, что тот акт совершается благодаря телесному органу.

37. Если же кто спросит дальше: если интеллект не может мыслить без образов, каким образом душа сохраняла интеллектуальную деятельность, после того как была отделена от тела? Тот, кто возражает, должен знать, что этот вопрос разрешать не подобает натурфилософу. Поэтому в [книге] 2-ой “Физики” Аристотель говорит, рассуждая о душе: “Но как обстоит дело с отделимым и что оно есть – это дело первой философии”[71]. Нужно заметить, что иной образ мышления будет иметь [душа] отделенная, нежели соединенная подобно другим отделенным субстанциям. Поэтому не без причины Аристотель спрашивает в [книге] 3-ей “О душе”: “мыслит ли интеллект, не отделенный по величине, что-либо отделенное”[72], чем дает понять, что он сможет мыслить нечто, [будучи] отделенным, чего не может, [будучи] не отделенным.

38. В этих словах стоит особенно обратить внимание на то, что выше и тот и другой интеллект, т.е. и в возможности, и в действительности, он назвал отделенным, сейчас же он говорит, что он неотделен. В самом деле, [интеллект] отделен, поскольку он не является актом органа, не отделен же, поскольку он – часть или потенция (potentia) души, которая, как выше было сказано, есть акт тела.

Из того, что Аристотель говорит в начале [книги] XII-ой “Метафизики”, можно, таким образом, заключить со всей уверенностью, что эти вопросы он разрешил в том, что, видимо, он написал об отделенных субстанциях; эти книги я видел в числе десяти, хотя они еще не были переведены на наш язык.

39. Из этого видно, что в умозаключениях, доказывающих противоположное, нет необходимости. Ведь для души существенно быть соединенной с телом; но этому могут препятствовать акциденции, не в ее [души] части, но в части тела, которая разрушается: ибо надлежит легкому быть наверху, и “тому, что есть легкое, [надлежит] быть наверху”, как говорит Аристотель в [книге] 8-ой “Физики”, “даже если ему что-то препятствует быть наверху”[73].

40. Отсюда выходит разрешение другого вопроса. Так как действительно, то, чему по природе надлежит быть наверху, и то, чему по природе не надлежит быть наверху, отличаются по виду; и, однако, то, чему по природе надлежит быть наверху, одинаково по виду и по количеству, находится ли оно наверху или не находится [там] из-за какого-то препятствия. Таким образом, по виду различаются две формы, одна из которых по природе соединена с телом, другая же – нет; но, однако, одно и то же может согласно своей природе соединиться с телом, оставаясь одинаковым по виду и числу, хотя иногда это единство осуществляется актуально, а иногда – из-за некого препятствия единство неактуально.

41. При этом, для укрепления своего заблуждения, они используют то, что говорит Аристотель в книге “О рождении животных”, а именно, что: “один интеллект приходит извне и единственный является божественным”[74]; однако, ни одна из форм, которая есть акт материи, не приходит извне, но выводится из потенции материи: интеллект, таким образом, не есть форма тела.

42. Также они возражают, [говоря,] что любая форма смешанного тела причиняется элементами; и поэтому, если бы интеллект был формой человеческого тела, он не был бы чем-то внешним, но имел бы своим началом элементы.

43. Далее, относительно этого они возражают еще, будто отсюда следовало, что чувственная и вегетативная [способности] происходили бы также извне. Это противоречит Аристотелю; особенно, если бы была одна субстанция души, чьими способностями (potentia) являлись бы вегетативная, чувственная и интеллектуальная; тогда как по Аристотелю [только] интеллект извне.

44. Благодаря доказанному выше, решение данного вопроса очевидно. Ведь так как говорится, что всякая форма выводится из потенции материи, то, кажется, следует рассмотреть, что это за форма, выводимая из потенции материи. Если это ничего не значит, кроме того, что материя в возможности предшествует форме, ничто не мешает сказать так: телесная материя предшествовала в возможности интеллектуальной душе; поэтому Аристотель говорит в книге “О рождении животных”: “Прежде всего, все [это], казалось, живет так, то есть жизнью, отделенной от порождений и растения, то же, очевидно, нужно открыто сказать и о чувственной, и о деятельной, и об интеллектуальной душе: любая [из них] необходимо должна прежде быть в возможности, чем в действии”[75].

45. Но поскольку о возможности (potentia) говорится по сравнению с действительностью, необходимо, чтобы любая [вещь] существовала в возможности согласно своему смыслу, с которым сообразовалось бы ее бытие актуально. Однако было уже показано, что другим формам, которые не имеют действования без сообщаемости с материей, подобает актуальное бытие таким способом, что, скорее, они сами сосуществуют в единстве с тем, из чего составлены, и составлены определенным образом, чем обладают своим бытием, которое есть они сами. Поэтому, так как все их существование – в сращении с материей, то в этом смысле о них сказано, что они выводятся из возможности материи. Душа же интеллектуальная, поскольку обладает действием независимо от тела, имеет свое существование не только в сращении с материей; и поэтому нельзя сказать, что она выводится из материи, но, скорее, что она происходит от внешнего начала. И это все ясно из слов Аристотеля: “Остается же, что интеллект один приходит извне и что он один есть божественный”. И он поясняет причину, добавляя: “Его деятельность не имеет ничего общего (никоим образом не сообщается) с деятельностью тела”[76].

46. Но я удивляюсь: откуда возникло 2-ое возражение, что если интеллектуальная душа – форма смешанного тела, ее причиной являлась бы смесь элементов, хотя ни одна душа не может возникнуть из смеси элементов. Ведь после этих слов Аристотель говорит сразу же: “Всякая же сила (virtus) души, как, кажется, рассматривалось, причастна другому телу, более божественному, чем названные элементы, так же, как души отличаются друг от друга по достоинству и по низости, так и эта природа отличается [от других]; ведь в каждом семени существует то, что делает семена способными рождать, [это] называется теплом. Однако это – не огонь или подобная ему сила (virtus), но содержащаяся в семени и в пенистости некая жизненная сила (spiritus), и ее природа, существующая в согласовании с расположением звезд”[77]. Так что из смеси элементов не происходит не только интеллект, но и вегетативная душа.

47. Когда, однако, в-третьих, возражают, что из этого следовало, будто вегетативная и чувственная [способности] происходят извне, то тут даже нечего обсуждать. Ведь из слов Аристотеля уже ясно, что он оставил неопределенным, отличается ли интеллект от других частей души по субъекту и по месту, как говорил Платон, или только в уме. Если допустить, что они тождественны по субъекту, так как это более правдоподобно, то никакой несообразности отсюда не следует. Ибо в [книге] 2-ой “О душе” Аристотель говорит, что “так же дело обстоит с тем, что относится к душе, как и с фигурами: например, и у фигур, и у одушевленных существ всегда в том, что существует последовательно, возможность первична; как в четырехугольнике треугольник, а в чувственной [способности] – вегетативная”[78]. Но если, однако, интеллектуальная [способность] тождественна также по субъекту, что [Аристотель] оставляет под сомнением, то нужно было бы сказать, что и вегетативная и чувственная [способности] находятся в интеллектуальной, как треугольник и четырехугольник – в девятиугольнике. Но четырехугольник просто другая фигура по виду по сравнению с треугольником, но не по сравнению с треугольником, который есть в нем как возможность (potentia); таким же образом число четверичное не есть [другая фигура] по сравнению с троичным, являющимся его частью, но [отличается] от троичного, которое существует отдельно. И если случилось бы так, что различные фигуры производятся различными деятелями (agens), то треугольник, существуя отдельно от четырехугольника, имел бы иную производящую причину, чем четырехугольник, как имеет и иной вид. Но треугольник, который содержится в четырехугольнике, имел бы ту же самую производящую причину; так же и вегетативная [способность], существуя отдельно от чувственной способности, есть иной вид души и имеет иную производящую причину. Однако одна и та же производящая причина присуща и вегетативной и чувственной [способности], которая находится в чувственной [способности]. Если же говорится, что вегетативная и чувственная [способности], содержащиеся в интеллектуальной, имеют внешнюю причину, к чему относится интеллектуальная [способность], то в этом нет ничего несообразного: ведь нет ничего несообразного в том, что проявление (effectus) высшего деятеля имеет способность, какие имеет и проявление низшего деятеля – и даже больше; и поэтому интеллектуальная душа, хотя и производится внешним деятелем, имеет все-таки [такие же] способности, какие имеют души вегетативная и чувственная, которые производятся низшими деятелями.

48. Таким образом, если со всей внимательностью отнестись почти ко всем словам Аристотеля, которые он говорил по поводу человеческого интеллекта, то ясно будет: у него было мнение, что человеческая душа есть акт тела и что ее часть или потенция (potentia) есть интеллект в возможности.

Перевод с латыни Ю.В.Подороги

12 Слово inteleceia, употребляемое Аристотелем, в латинском варианте перевода получает немного иной смысл. Вообще энтелехия обозначает некую завершенность действия в смысле реализации всех возможных заложенных в вещи целей. Акт же в христианской традиции это с одной стороны коррелят потенции, что особенно важно в отношении, например интеллекта, могущего быть возможным (или потенциальным) и актуальным и т. д., но, с другой стороны, существует первый акт – акт чистой действенности и второй акт, в результате которого нечто производится, и, таким образом, появляются некоторые продукты этой деятельности.

13 Аристотель. О душе, II, 1, 412b4-5.

14 Там же. 412b3-4.

15 Там же. 412b10-12.

16 В цитате Аристотеля logos переводится как форма, а в латинском переводе как ratio. Но чуть ниже Фома вдруг вводит слово форма по отношению к тому же логосу. Правомерна ли такая взаимозаменяемость терминов? Ведь вроде греческая философская традиция установила вполне четкое разделение между eidos’ом (форма) и logos’ом. Но тут достаточно лишь сослаться на Аристотеля (Метафизика, VII, 7, 1032b1), чтобы убедиться, что Фома не просто так уравнивает понятия logos, eidos и сущность: “формой я называю суть бытия каждой вещи и ее первую сущность”. Таким образом, в рамках аристотелевской философии возникают такие нюансы в терминологии, как logos-концепт и logos-форма.

17 Там же. 413b4-9.

18 См.: Аристотель. О душе, II, 1, 41218-19.

19 Здесь следует обратиться к параграфу 2 данной части, где Фома идет на уступки так называемым аверроистам, не признающим и отвергающим латинскую традицию мысли в пользу греко-арабских аутентичных текстов. Интересно заметить, что у Платона вообще не существовало такой метафоры, о том, что душа соединена с телом как моряк с судном, а Григорий Нисский, на самом деле Фома перепутал его с Немесием Эмесским, не говорит о судне, а лишь упоминает, что по Платону душа пользуется телом и как бы облекается в него. А что касается ссылки на Плотина, то она идет через Макробия, хотя последний тоже прямо не говорит о судне.

20 Там же. 413a9-11.

21 Там же. 413a10-11.

22 Cf. Аристотель. О душе, II, 2, 413а22-25.

23 Там же. 413b11-13.

24 Там же. 413b13-14.

25 Там же. 413b16.

26 Там же. 413b25-26.

27 Там же. 413b17.

28 Там же. 413b26-27.

29 Там же. 413b27-28.

30 Там же. 413b29-30.

31 Там же.

32 Там же. 414a12-14.

33 Аристотель. О душе, III, 4, 429a23.

34 Там же. II, 3, 414b18-19.

35 Там же. 414b19-22.

36 Там же. 415a7.

37 Там же. 415a11-12.

38 Cf. Аверроэс. In De an. II, ком. 32.

39 Cf. Аристотель. О душе, III, 4, 429a10-11.

40 Там же. II, 4, 413b24-25.

41 Cf. Аристотель. О душе, III, 4, 429a12.

42 Там же. II, 3, 415a11-12.

43 III, 4, 429a12-13.

44 Там же. 429a13.

45 Там же. 429a13-15.

46 Там же. 429a15-18.

47 Там же. 429a19.

48 Там же. 429a20.

49 Там же. 429a21-22.

50 Там же. 429a23.

51 Там же. 429a23-24.

52 Мы переводим virtus как сила, хотя основное значение этого слова доблесть, достоинство, мужество, и, как будет видно в дальнейшем, это латинский перевод аристотелевского понятия duvnamis, что вообще означает способность, возможность. Сила же у Фомы встречается и как vis, но в данном случае мы берем во внимание, что слова vis и virtus происходят от одного корня, а также, что такой перевод более экспрессивен по отношению к способностям души как к спонтанно проявляющим себя неким силам, черпающим свою энергию в душе.

53 Там же. 429a25.

54 Там же. 429a25-27.

55 Там же. 429a27-29.

56 Там же. 429a15.

57 Там же. 429a29-b5.

58 Там же. 429b5.

59 Там же. 42925-27.

60 Физика, II, 4194b9-12.

61 Там же. II, 4, 194b12-13.

62 Cf. О душе, II, 2, 413b26-27.

63 Там же. I, 4, 408b17-18.

64 Там же. III, 5, 430a22-23.

65 Метафизика, XII, 3, 1070a21-27.

66 О душе, III, 5, 430a22-23.

67 Там же. I, 1, 430a10-12.

68 Там же. I,4, 408b25-29.

69 Фемистий, In II De anima, ad 408b18-29.

70 О душе, I, 4, 408b5-6.

71 Физика, II, 4, 194b14-15.

72 О душе, III, 7, 431b17-19.

73 Физика, VIII, 4, 255b15-16.

74 О рождении животных, II, 3, 736b27-28.

75 Там же. II, 3 736b12-15.

76 Там же. II, 3 736b28-29.

77 Там же. II, 3 736b29-737a1.

63

78 О душе, II, 5, 414b28-32.

64

О сущем и сущности

Пролог

Так как маленькая ошибка в начале может стать большой в конце, согласно Философу в I книге “О небе”, а сущность (essentia) и сущее (ens), прежде всего, постигаются разумом, как говорит Авиценна в начале своей “Метафизики”, – поэтому, чтобы незнание этих понятий не привело (5) к заблуждению, и чтобы показать трудности, связанные с их использованием, следует сказать, что мы называем сущностью и сущим, и каким образом обнаруживаются они в различных вещах, а также, каким образом относятся они к логическим понятиям (intentiones), а именно: роду (genus), виду (species) и видовому отличию (differentia). (10)

Но знание простого мы получаем из составного (compositum) и от более позднего приходим к более раннему, поэтому, ради удобства изложения, следует начать с более легкого и двигаться от определения сущего к определению сущности.

Глава I

Итак, следует знать, что о сущем как таковом (ens per se) – утверждает Философ в V книге “метафизики” – говорится в двух мыслях: либо оно подразделяется на десять родов, либо означает истинность суждения. Разница та, что (5) во втором случае все то, о чем может быть сделано утвердительное высказывание, может быть названо сущим, даже если оно и не предполагает ничего в действительности (in re); в этом смысле сущим называется также отсутствие (privationes) и отрицание (negationes). В самом деле, мы говорим, что противоположное утверждению “есть” отрицание и что (10) незрячесть и тому подобное [не-сущее] не есть сущее в первом смысле, ибо сущим в первом смысле может быть названо лишь то, что предполагает что-либо в действительности.

Таким образом, наименование “сущность” берется не от того, что называется сущим во втором указанном смысле, поскольку тогда (15) мы назвали бы сущим нечто, не имеющее сущности, как это явствует в случае отсутствия, но оно берется от (sumitur ab) того, что называется сущим в первом указанном смысле. И поэтому Комментатор говорит в соответствующем месте, что сущее в первом смысле есть то, что выражает сущность вещи (essentia rei). И поскольку, как (20) было сказано, сущее, понимаемое в первом смысле, подразделяется на десять родов, то сущность должна выражать нечто общее всем вещам (nature) посредством [различения] которых мы относим различное сущее (diversa entia) к различным родам и видам; так, например, человеческая природа (hunamitas) есть сущность человека, (25) и подобным образом обстоит дело и с прочими вещами.

А так как вещь определяется в свой собственный род и вид на основании того, что выражено в ее определении, указывающем, что есть эта вещь, – то наименование “сущность” философы преобразуют в наименование (30) “чтойность” (quiditas), а Философ часто называет это quod quid erat esse, т.е. то, благодаря чему нечто имеет бытие в качестве такового (esse quid). То же можно назвать еще и формой (forma) – поскольку форма выражает определенность (certido) каждой вещи, (35) как утверждает Авиценна во II книге своей “Метафизики”. По-другому это может быть названо природой (natura), если под “природой” понимается то, что отвечает первому из четырех смыслов, указанных Боэцием в книге “О двух природах”, согласно которому природой называется (40) все то, что, каким-либо образом, может быть постигнуто разумом, ибо вещь является умопостигаемой только благодаря определению и своей сущности. Равно и Философ говорит в V книге “Метафизики”, что всякая субстанция есть природа. Однако ясно, что наименование “природа”, понятое таким (45) образом, выражает сущность вещи – поскольку соотносится с ее специфической деятельностью (propria operatio rei), ибо ни одна вещь не лишена своей специфической деятельности. Что же касается наименования “чтойность”, то оно применяется на основании того, что выражено в определении. О сущности же (50) мы говорим – поскольку благодаря ей и в ней сущее имеет бытие.

Но так как в полной мере и, в первую очередь (absolute et primo) наименование “сущее” применяется по отношению к субстанциям и только потом и как бы в определенном смысле (per posterius et quasi secundum quid) – к акциденциям, – то и сущность в собственном смысле слова (55) истинным образом (proprie et vere) есть только в субстанциях, а в акциденциях она есть лишь некоторым образом и в определенном смысле (quodammodo et secundum quid).

Между тем, среди субстанций одни могут быть простыми (simplices), a другие – составными (composite), и, хотя сущность есть и в тех, и в других, однако, в простых субстанциях она есть более истинным и благородным образом, (60) поскольку и бытие они имеют более благородное, будучи причинами того, что является составным, – по крайней мере, первая простая субстанция, т.е. Бог. Но, так как сущности таких субстанций для нас, в большей степени, скрыты, то, ради удобства изложения, следует начать с сущностей составных субстанций (65) как с более легкого.

Глава II

Итак, в составных субстанциях известны форма и материя, как, например, в человеке – душа и тело. Однако нельзя сказать, что из этих двух лишь одно может быть названо сущностью. В самом деле, то, что материя от формы не есть сущность, – понятно, ибо вещь, именно благодаря своей сущности (5) и является познаваемой, и определяется в свой вид и род, а материя не является основанием (principium) познания, и ничто, сообразно с ней, не определяется по отношению к роду, либо виду, но сообразно с тем, что есть нечто актуально (quld aliquid actu est).

Равным образом и только форма (10) не может быть названа сущностью составной субстанции, хотя некоторые и пытаются это утверждать. Ведь из сказанного явствует, что сущность вещи есть то, что выражено в определении вещи, а определение физических субстанций (substantie naturales) включает не только форму (15), но и материю, ибо, в противном случае, физические и математические определения не различались бы. Притом нельзя сказать, что, в определении физической субстанции, материя мыслится как некоторое дополнение (additum) к сущности оной или же как сущее вне (extra) ее сущности, поскольку этот способ (20) определения принадлежит акциденциям, не имеющим в полном смысле сущности и поэтому предполагающим в своем определении некоторый субъект, не принадлежащий к их роду. Стало быть, ясно, что сущность объемлет (comprehendit) и материю, и форму (25).

Однако нельзя сказать, что сущность выражает отношение, имеющееся между материей и формой, или нечто иное, присоединенное к ним, ибо [все] это, по необходимости, было бы чем-то случайным и внешним для вещи, через что вещь не познавалась бы, а это [не] свойственно (30) сущности. В самом деле, благодаря форме, которая является актом материи, последняя становится актуально сущим, и этим “нечто”, и поэтому то, что привходит (superadvenit), не дает материи просто актуального бытия, но актуальное бытие именно в качестве такового (esse actu ta?e), подобно акциденциям; так, например, белизна делает актуальным [нечто] белое. (35) И, по этой причине, само приобретение такой формы не называется просто становлением (general simpliciter), но становлением в определенном отношении (secundum quid).

Итак, остается заключить, что наименование “сущность” выражает в составных субстанциях то, что составлено из (compositum est ex) материи и формы. И этому соответствует (40) слово, использованное Боэцием в комментариях к “Категориям”, где он утверждает, что oysia выражает нечто составное, ведь oysia у греков есть то же самое, что сущность – у нас, говорит он в книге “О двух природах”. Авиценна также считает, что чтойность (45) составных субстанций есть сама композиция формы и материи. А Комментатор, по поводу YII книги “Метафизики” говорит: “Природа, которую виды имеют в вещах порождаемых, есть нечто среднее, т.е. то, что составлено из материи и формы”. С этим соглашается и (50) рассудок (ratio), так как бытие составных субстанций не есть бытие только формы или только материи, но бытие самого составного (compositum); сущность же есть то, благодаря чему можно сказать, что вещь существует.

Отсюда следует, что сущность, благодаря которой мы называем вещь сущим, не есть только форма (55) или только материя, но и то, и другое, хотя, в определенном смысле, одна [только] форма есть причина данного бытия в качестве такового. То же мы видим и в другом, образованном из многих начал: оно не называется только по одному из них, (60) но берет название от того, что объемлет и то, и другое, как это явствует, например, из вкусовых ощущений, ибо действия чего-то теплого, разносящего [по телу] влагу, возникает ощущение сладости, и, хотя, таким образом, получается, что тепло является причиной сладости, однако, тело называется сладким не вследствие своей теплоты, но вследствие некоторого вкусового ощущения, охватывающего и теплое (65) и влажное.

Однако материя есть принцип (principum) индивидуации, из этого, пожалуй, можно было бы заключить, что сущность, объемлющая одновременно и материю, и форму, есть сущность только как особенное, а не как всеобщее, (70) откуда, в свою очередь, следует, что, если сущность есть то, что выражено в определении, то всеобщее (universalia) не имеет определения. И поэтому следует знать, что принципом индивидуации является не всякая материя, понимаемая каким угодно образом, но только означенная материя (materia signata); причем, означенной материей я называю (75) такую материю, которая рассматривается в определенных измерениях. Между тем, в определении человека, поскольку он есть человек, мы не предполагаем такой материи, но она предполагалась бы в определении Сократа, если бы Сократ имел определение. В определении (80) же человека предполагается неозначенная материя (materia non signata), ведь здесь мыслится не “эта кость” и “эта плоть”, но кость и плоть вообще, т.е. неозначенная материя человека.

Стало быть, ясно, что сущность человека и сущность (85) Сократа различаются только благодаря означенности и неозначенности (secundum signatum et non signatum), и поэтому Комментатор говорит, разбирая YII книгу “Метафизики”: “Сократ есть не что иное, как одушевленность и разумность, каковые суть его чтойность”. Равным образом, благодаря (90) означенности и неозначенности различаются между собой сущность рода и вида, хотя способ обозначения (modus designationis) различен в каждом случае, так как определение (designatio) индивида по отношению к виду осуществляется через материю, ограниченную (determinata) измерениями, а определение вида по отношению к роду осуществляется через [указание] основного видового отличия, (95) которое берется из формы вещи. Однако это определение, или обозначение (deternimatio vel designatio), вида по отношению к роду не есть определение через нечто, имеющееся в сущности вида, но, никоим образом, не могущее быть в сущности рода, – более того, все, что есть в виде, (100) есть – как неопределенное – также и вроде. В самом деле, если бы живое существо не было в целом тем, что есть человек, но было бы, например, его частью, оно не сказывалось бы (predicaretur) о человеке, ибо никакая составная часть (paris integralis) не сказывается о своем целом.

А каким образом это происходит, можно будет рассмотреть (105) при выяснении различия, имеющегося между телом – поскольку оно мыслится как часть живого существа, и телом – поскольку оно мыслится как род, ибо тело не может быть тем же способом родом, каким и составной частью. Стало быть, наименование “тело” (corpus) может быть понято различными способами. В самом деле, (110) поскольку тело принадлежит к роду субстанции, оно называется телом вследствие того, что имеет такую природу, что в нем могут быть определены (designari) три измерения; ведь, будучи определены, эти три измерения и есть тело, относящееся к роду количества. Однако, в действительности, (115) случается так, что нечто, обладающее одним совершенством (perfectio), может приобрести также и более высокое совершенство, как это явствует, например, в человеке, обладающем и чувственной, и более высокой – разумной – природой. Равным образом возможно, что и сверх того совершенства, которое имеет такую форму, (120) благодаря которой в [вещи] могут быть определены три измерения, может быть добавлено и другое совершенство, как, например, жизнь или что-нибудь подобное. Стало быть, наименование “тело” может обозначать любую вещь, имеющую такую форму, из которой следовало бы определяемость этой вещи в трех (125) измерениях, но при одном условии, а именно: из этой формы не должно возникать никакое более высокое совершенство, и, если бы к ней добавлялось еще что-либо иное, то оно оказалось бы вне значения названного таким образом тела. И тогда тело будет составной материальной частью (integralis et materialis pars) живого существа, ибо, в таком случае (130), душа окажется вне того, чему дано наименование “тело”: она будет чем-то присоединяющимся к этому телу (superveniens ipsi corpori), так что из двух [начал], т.е. из души и тела, как из [составных] частей, будет образовано живое существо.

Наименование “тело” можно понять еще и так, что (135) оно будет обозначать некоторую вещь, имеющую такую форму, благодаря которой (ex qua) в этой вещи могут быть определены три измерения; и здесь не имеет значения, какова эта форма – будет ли из нее возникать более высокое совершенство или же нет, – и, в этом случае, тело станет родом живого существа, (140) поскольку в живом существе не будет мыслиться ничего такого, что не содержалось бы имплицитно в теле. В самом деле, душа есть именно та форма, благодаря которой в вещи, которой она присуща, могут быть определены три измерения, и поэтому, когда говорилось, что тело есть то, что имеет такую (145) форму, благодаря которой в нем могут быть определены три измерения, предполагалось, что форма может быть какой угодно, например, это могла бы быть душа или каменность (lapideitas), или что-нибудь иное. И тогда форма живого существа будет имплицитно содержаться в форме тела, поскольку тело станет родом живого существа. (150).

И таково же соотношение понятий “живое существо” и “человек”. В самом деле, если бы живым существом называлась только та вещь, которая имеет такое совершенство, что, не обладая [никаким] другим совершенством, она могла бы ощущать и двигаться [только] благодаря принципу (principium), в ней заложенному, – то тогда, какое бы (155) иное – более высокое – совершенство ни прибавилось, оно относилось бы к понятию “живое существо” подобно части, а не как нечто, имплицитно содержащееся в этом понятии, и тогда понятие “живое существо” не было бы родовым понятием. Но оно является таковым, поскольку означает некоторую вещь, из формы которой (160) может возникнуть ощущение и движение, какой бы ни была эта форма – или она является душой только ощущающей, или же, одновременно, и ощущающей, и разумной.

Таким образом, род означает неопределенно все то, что есть в виде, ведь он означает не только (165) материю. Равно и видовое отличие означает нечто в целом, а не только форму, и определение, или вид, также, означает целое. Однако это происходит различным образом, так как род означает целое как некоторое имя, определяющее то, (170), что материально в вещи, без определения собственно формы, и, поэтому, род определяется на основании материи, хотя сам род и не есть материя. И это ясно, ибо нечто называется телом в силу наличия в нем такого совершенства, что в этом “нечто” могут быть определены три измерения; (175) причем, это совершенство является материальным по отношению к более высокому совершенству. Что же касается видового отличия, то оно, напротив, подобно некоторому имени, заимствованному от определенной формы, хотя первично оно понималось как определенная материя; это явствует, (180), когда говорят о чем-то одушевленном, т.е. о том, что имеет душу, ведь, в таком случае, мы не определяем, чем оно является – телом или чем-то иным; и, по этой причине, Авиценна говорит, что род не мыслится в видовом отличии как часть его сущности, но только как сущее помимо (extra) (185) его сущности. Равным образом, и субъект понимается по отношению к своим свойствам. И, поэтому, род (если говорить в собственном смысле( не сказывается о видовом отличии, кроме того случая, утверждает Философ в III книге “Метафизики” и в IY книге “Топики”, когда это происходит подобно тому, как субъект определяется своими свойствами (predicator de passione). Однако (190) определение, или вид, объемлет и то, и другое, т.е. определенную материю, которую обозначает название рода, и определенную форму, обозначаемую названием видового отличия. И из этого явствует причина соответствия рода (genus), вида (species) и (195) видового отличия (differentia) материи, форме и составному (compositum) в природе, хотя первые и не есть то же, что последние, ибо ни род не является материей, но определяется на основании материи для обозначения целого, ни видовое отличие не есть форма, но определяется на основании формы (200) для обозначения целого. Поэтому мы говорим, что человек есть разумное живое существо и не говорим, что он состоит из живого и разумного, подобно тому, как говорим, что он состоит из души и тела. В самом деле, о человеке говорят, что он есть нечто, состоящее из души и тела, как некоторая третья вещь (205), образованная из двух других, но не тождественная ни одной из них, ибо человек не есть ни душа, ни тело. Но, если бы мы, как-нибудь, сказали, что человек состоит из одушевленного и разумного, то это не означало бы, что человек подобен некоторой третьей вещи, образованной из двух других, – но образованному из двух понятий некоторому третьему понятию. (210) Ведь понятие “живое существо” лишено определения (determinatio) видовой формы, выражающей природу вещи, исходя из того, что есть материальное по отношению к высшему совершенству, – понятие же “разумное” содержит определение видовой формы; из этих (215) двух понятий образуется понятие вида (intellectus speciei), или определение (diffinitio). И, по этой причине, подобно тому как вещь, образованная из чего-либо, не сохраняет предикации (predicato) тех вещей, из которых она образована, – так и понятие не сохраняет предикации тех понятий, из которых (220) оно образовано, ведь мы не можем сказать, что определение есть род или видовое отличие.

Между тем, хотя род и выражает сущность вида в целом, отсюда вовсе не следует, что есть только одна сущность различных видов, принадлежащих к одному роду (225), ибо единство рода возникает, как раз, из неопределенности и неразличаемости. Однако это происходит не так, как если бы нечто, обозначаемое как род, численно (numero) было бы одной природой в различных видах, и к нему добавлялось бы что-то иное (res alia), что было бы видовым отличием, расчленяющим (determinans) этот род, подобно тому, как форма (230) расчленяет материю, единую численно, – но единство рода возникает вследствие того, что род означает некоторую форму, но не определенно – эту или ту, которую определенным образом означает видовое отличие; причем именно эта форма неопределенным образом выражалась как (235) род. Поэтому Комментатор и говорит по поводу XI книги “Метафизики”, что первая материя называется единой благодаря отсутствию (per remotionem) всех форм, а род называется единым благодаря общезначимости (per remotionem) всех форм, а род называется единым благодаря общезначимости (per communitatem) указанной формы. Откуда явствует, что, после присоединения видового отличия и исчезновени я (240) неопределенности, которая была причиной единства рода, остаются различающиеся по сущности виды.

И, поскольку, природа вида, как было сказано, не определена по отношению к индивиду, как и природа рода по отношению к виду, – то отсюда следует, что, подобно тому, как то (245(, что в качестве рода как такового сказывается о виде, должно включать в свое значение, хотя и неопределенно, все то, что определено в виде, – точно так же и вид – поскольку вид сказывается об индивиде – должен означать (250), хотя и неопределенно, все то, что есть в индивиде существенным образом. Сущность вида, в таком случае, будет выражаться наименованием “человек”, и поэтому наименование “человек” будет сказываться о Сократе. А если нужно определить природу вида, не принимая во внимание определенную материю, каковая есть (225) принцип индивидуализации, то природа вида будет подобна части, и, в данном случае, она будет выражаться наименованием “человеческая при рода”, поскольку наименование “человеческая природа” означает то, в силу чего (unde) человек есть человек. А определенная материя не есть то, в силу чего человек есть человек, и, притом, никоим образом (260) не может содержаться в том, на основании чего человек полагает, что он есть человек. И, стало быть, поскольку понятие “человеческая природа” включает только то, на основании чего человек полагает, что он есть человек, – то ясно, что значение этого понятия исключает определенную материю; а так как часть (265) не сказывается о целом, то наименование “человеческая природа” не сказывается ни о Сократе, ни о человеке вообще. И поэтому Авиценна говорит, что чтойность составного (compositum) не есть само составное, чтойностью которого она является, хотя сама чтойность и есть нечто составное; так, например, человеческая природа (270), хотя она и есть нечто составное, не есть человек, более того, необходимо, чтобы она была воспринята (sit recepta) в чем-то, т.е. определенной материи.

Однако, поскольку определение (designatio) вида по отношению к роду осуществляется, как было сказано, через форму, а определение (275) индивида по отношению к виду – через материю, то наименование, обозначающее то, на основании чего определяется природа рода, если не принимать во внимание определTнную форму, задающую (perficiens) вид, означает материальую часть целого; так, например, наименование “тело” означает материальную часть человека (280), а наименование, обозначающее то, на основании чего определяется природа вида, если не принимать во внимание определенную материю, означает формальную часть целого. И, поэтому, человеческая природа определяется как некоторая форма и о ней говорят, что она есть часть целого, причем не как бы добавляемая (285) к сущностным частям этого целого, т.е. к форме и материи, как, например, форма дома добавляется к его составным частям (partes integrales), – но, скорее, как форма, которая сама есть нечто целое, т.е. содержащее в себе и форму, и материю, исключая, однако, то, благодаря чему материя создана (290), чтобы быть определяемой.

Итак, из всего вышесказанного явствует, что наименование “человек” и наименование “человеческая природа” выражают сущность человека, но по-разному, так как наименование “человек” выражает сущность человека как целое, поскольку (295) оно не исключает обозначения (designatio) материи, а, напротив, предполагает его v но имплицитно и нерасчлененно (indistincte), поскольку род, как было сказано, содержит видовое отличие; и, поэтому, наименование “человек” сказывается об индивидах. Что же касается наименования “человеческая природа”, то оно выражает сущность человека как часть (300), так как не содержит в своем значении ничего, кроме того, что присуще человеку – поскольку он есть человек и исключает любое обозначение, и, поэтому, наименование “человеческая природа” не сказывается об отдельных людях. И, по этой причине, наименование “сущность”, иногда, оказывается предикатом вещи (305) – когда мы говорим, что Сократ есть некоторая сущность; а, иногда, отрицается – когда мы говорим, что сущность Сократа не есть [сам] Сократ.

Глава III

Итак, когда мы выяснили, что означает наименование “сущность” в составных субстанциях, следует рассмотреть, каким образом она относится к понятиям (rationes) рода, вида и видового отличия. Но, так как то, что имеет статус родового или видового понятия, или понятия видового отличия, сказывается об (5) этом определенном единичном, то невозможно, чтобы сущность имела статус всеобщего понятия, а именно родового или видового понятия, поскольку она выражалась бы как часть, например, в наименовании “человеческая природа” или “одушевленность”; и, поэтому, Авиценна говорит, что “разумность” не есть (10) видовое отличие, но основание (principium) видового отличия; и по той же причине “человеческая природа” не есть вид, а “одушевленность” не есть род. Равным образом, нельзя сказать, что сущность имеет статус родового или видового понятия – поскольку она есть нечто (quedam res), существующее вне (15) единичного, как полагали платоники, ведь тогда ни род, ни вид не сказывались бы об этом индивиде, ибо нельзя сказать, что Сократ есть то, что от него отделено, как нельзя сказать, что это последнее способствует познанию этого единичного. И(20), отсюда следует, что сущность имела бы статус родового или видового понятия – поскольку она выражалась бы как целое, например, в понятии “человек” и “одушевленное существо”, так как [в этом случае] сущность содержала бы в себе имплицитно и нерасчлененно все то, что есть в индивиде (25).

Однако человеческая природа, или сущность человека, понятая таким образом, может быть рассмотрена двояко. Во-первых, в соответствии с ее собственным понятием (это будет ее абсолютное рассмотрение), и тогда, по отношению к ней будет истинно только то, что соответствует ей как подобное (secundum quod huiusmodi): (30) апоэтому, какое бы иное свойство к ней ни добавилось, это добавление будет ложно. Так человеку, поскольку он есть человек, соответствует “разумное” “живое существо” и другое, что входит в его определение, однако, “белое” или “черное”, или что-нибудь подобное (т.е. то, что не содержится в понятии (35) “человеческая природа”) не соответствует человеку, поскольку он есть человек. Поэтому, если бы спросили, может ли природа, рассматриваемая таким образом, считаться единой (una) или множественной (plures), не следовало бы утверждать ни то, ни другое, ибо ни “единое”, ни “множественное” не входят в понятие человеческой природы, но она может оказаться и единой, и множественной (40). Ведь, если бы “множественность” (pluralitas) входила бы в понятие человеческой природы, последняя никогда не могла бы быть единой, однако, она все же едина, поскольку она есть в Сократе. Равным образом, если бы “единство” (unitas) входило в понятие человеческой природы, тогда природа Сократа и Платона была бы одной и той же, и человеческая природа не могла бы быть представлена во многих.

Другим (45) способом можно рассматривать [человеческую природу] по отношению к бытию, каковое она имеет в том или ином [единичном], и, в таком случае, нечто будет сказываться о ней как акцидентально присущее на основании (ratione) того, в чем она существует; так, например, говорят, что человек белый, так как Сократ – белый, хотя это и не присуще человеку, поскольку (50) он есть человек.

Между тем, эта природа имеет двойственное бытие: одно – в отдельных индивидах (in singularibus), а другое – в душе, причем, и втом, и вдругом случае названную природу сопровождают акциденции; что же касается индивидов, то в них она имеет множественное бытие (55), соответственно различию (diversitas) единичного. Однако этой природе как таковой, согласно ее первому (т.е. абсолютному) рассмотрению, не следует приписывать ни то, ни другое бытие. Ибо, если мы скажем, что сущность человека как такового имеет бытие в этом единичном, то это будет ложно (60), так как если бы человеку, посокльку он есть человек, соответствовало бытие в этом единичном, то сущность человека никогда не могла бы существовать вне этого единичного; равным образом, если бы человеку, посокльку он есть человек, соответствовало не-бытие в этом единичном, человеческая природа никогда не существовала бы в этом единичном. Однако, если бы мы сказали (65), что человек имеет бытие, которое есть в этом единичном или в том [единичном], или в душе – не потому, что он – человек, – это было бы истинно. Стало быть, ясно, что природа человека, рассматриваемая абсолютно, отвлекается от всякого бытия, но так, чтобы не произошло исключения какого-нибудь из них; причем природа (70), рассматриваемая таким образом, будет сказываться обо всех индивидах (individua).

Однако нельзя сказать, что [человеческая] природа, рассматриваемая таким образом, имеет статус всеобщего понятия, в силу того, что во всеобщее понятие входят единство и общность, – ведь человеческой (75) природе, согласно ее абсолютному рассмотрению, ни то, ни другое не соотвветствует. В самом деле, если бы общность входила в понятие человека, тогда во всем, в чем бы ни обнаруживалась человеческая природа, обнаруживалась бы и общность, а это ложно, ибо в Сократе (80) мы не находим какой-либо общности, но все, что есть в нем, – индивидуализировано (est individuatum). Равным образом, нельзя сказать, что человеческая природа имеет статус родового или видового понятия согласно бытию, каковое она имеет в индивидах, так как человеческая природа (85) обнаруживается в индивидах не сообразно единству, как если бы она оказалась тем единым, которое соответствует им всем, – а это необходимо для всеобщего понятия. Остается, стало быть, тот случай, когда человеческая природа имеет статус видового понятия согласно тому бытию, каковое она имеет в разуме (90).

В самом деле, именно в разуме человеческая природа имеет бытие, отвлеченная от всех [ее] индивидуальных проявлений (individuantes), и, поэтому, обладает единообразным отношением (ratio uniformis) ко всем индивидам (individua), существующим вне (extra) [разумной] души, так как она, в равной степени, есть подобие (similitudo) всех [индивидов] и ведет к познанию (95) [их] всех, поскольку они суть люди. А, вследствие того, что человеческая природа имеет такое отношение ко всем индивидам, разум изобретает (adinvenit) понятие вида и приписывает его человеческой природе; и, поэтому, Комментатор говорит по поводу начала I книги “О душе”, что разум действует (agit) (100) со всеобщим в вещах; и то же утверждает Авиценна в своей “Метафизике”. И, хотя эта, постигаемая разумом, человеческая природа имеет статус всеобщего понятия, поскольку она сопоставляется с вещами вне [разумной] души, так как она есть только подобие [их] всех, – однако, поскольку (105) человеческая природа имеет бытие в этом разуме или в том, она есть некоторый вид, понимаемый разумом как частный (intellecta particularis). И, поэтому, очевидно заблуждение Комментатора, который, разбирая III книгу “О душе”, хотел доказать единство разума во всех людях на основании всеобщности постигаемой разумом формы, ибо (110) всеобщность присуща этой форме не по отношению к тому бытию, каковое она имеет в разуме, но, поскольку она относится к вещам, обладающим этой природой, как их подобие; так, например, если бы существовала одна телесная статуя, представляющая многих людей, то понятно, что образ, или вид, этой статуи (115) имел бы бытие единичное и особенное, поскольку существовал бы в данной материи, однако, ему было бы присуще всеобщее значение, поскольку он был бы общим представителем многих.

Далее- коль скоро человеческой природе, согласно ее (120) абсолютному рассмотрению, соответствует то, что сказывается о Сократе, человеческая природа, согласно ее абсолютному рассмотрению, не обладает статусом видового понятия, но понятие вида относится к акциденциям, сопровождающим человеческую природу, согласно бытию, каковое она имеет в разуме, то название (125) вида не сказывается о Сократе, так что можно было бы сказать: Сократ есть некоторый вид, что оказалось бы возможным, если бы понятие “человек” имело статус видового понятия согласно бытию, которое человеческая природа имеет в Сократе, или, согласно ее абсолютному рассмотрению (т.е., поскольку он есть человек) (130), ибо все, что соответствует человеку, поскольку он есть человек, сказывается, также, и о Сократе.

Однако сказываться (predicari) свойственно роду как таковому, ведь это предполагается в его определении. В самом деле, предикация (сказывание) есть нечто, осуществляемое деятельностью (135) сопоставляющего и различающего разума, основанием которой является единство в самой действительности того, в чем одно сказывается о другом. Отсюда следует, что понятие предицируемости (ratio predicabilitatis) может заключаться в значении такого понятия (identio) как род, формируемого, также, актом (140) разума. Однако то, чему разум приписывает понятие предицируемости, сопоставляя одно с другим, не есть само понятие рода, но, скорее, то, чему разум приписывает понятие рода, например, то, что обозначается наименованием (145) “живое существо”.

Стало быть, ясно, каким образом сущность, или природа, относится к понятию вида, ибо понятие вида не относится ни к тем [вещам], которые соответствуют природе согласно ее абсолютному рассмотрению, ни, также, и к акциденциям (150), сопровождающим ее согласно бытию, каковое она имеет вне души (например, “белизна” и “чернота”), но понятие вида относится к акциденциям, сопровождающим сущность, или природу, согласно бытию, каковое она имеет в разуме. Причем, в последнем случае она будет иметь также и статус родового понятия и понятия видового отличия (155).

Глава IV

Теперь остается рассмотреть, каким образом обстоит дело с сущностью в свободных от материи субстанциях (in substantiis separatis), т.е. в душе интеллигенции и первой причине. Однако, хотя все признают первую причину простой, некоторые (5) пытаются мыслить в интеллигенциях и в душе композицию формы и материи, и первым среди таковых, кажется, был Авицеброн – автор книги “Источник жизни”. Но это противоречит всем учениям философов, так как эти субстанции всегда считали свободными от материи и утверждали, что они существуют (10) независимо от нее. Причем, лучшее доказательство этого утверждения исходило из наличия в них некоторой познавательной способности (virtus intelligendi). В самом деле, мы знаем, что формы актуально умопостигаемы только постольку, поскольку они отвлекаются от материи и условий ее [существования], и что они становятся актуально (15) умопостигаемыми только благодаря некоторой силе познающей субстанции, поскольку они воспринимаются в ней и поскольку воспроизводятся ею (aguntur per eam). Отсюда следует, что любая вообще познающая субстанция свободна от материи, и, поэтому, она и не имеет материю (20) в качестве своей части, но, также, не подобна и форме, запечатленной в материи, что свойственно материальным формам.

Между тем, нельзя сказать, что не всякая материя, а только материя телесная мешает умопостигаемости, ибо, если бы это оказалось справедливым только по отношению к телесной материи (25) (а материя называется телесной только поскольку она зависит от телесной формы), то, тогда, это способность мешать умопостигаемости __ было бы свойственно материи из-за телесной формы, а это невозможно в силу того, что (30), как и другие формы, телесная форма – поскольку она отвлекается от материи, – так же является актуально умопостигаемой. И, по этой причине, в душе или в интеллигенции никак не может быть композиции материи и формы, ибо тогда сущность понималась бы в них так же, как и в телесных субстанциях (35), – но там есть композиция формы и бытия, и, поэтому, в комментариях к девятому тезису книги “О причинах” говорится, что интеллигенция есть нечто, имеющее форму и бытие, причем, форма понимается, в данном случае, как сама чтойность или простая природа (40).

Причину этого легко понять. В самом деле, что бы ни относилось друг к другу так, что одно являлось бы причиной бытия другого, – то, что имеет основание причины, могло бы обладать бытием и при отсутствии другого, но не наоборот. Соотношение же материи и формы (45) оказывается таковым, что форма сообщает бытие материи, и, поэтому, не может быть материи без всякой формы, однако, какая-нибудь форма может существовать и без материи, ибо форма – в том, что она есть форма – не зависит от материи (50). Что же касается форм, которые могут существовать только в материи, то зависимость их от материи обусловлена тем, что они отдалены от первого начала, т.е. от чистого первого акта. И, поэтому, формы, которые в большей степени близки к первому началу, суть формы (55), существующие (subsistentes) как таковые без материи, ведь форма как таковая, согласно своему роду в целом, не нуждается, как было сказано, в материи. Такого рода формы и есть интеллигенция, и, поэтому, сущность, или чтойность, этих субстанций есть не что иное, как их форма (60).

Стало быть, сущность составной субстанции отличается, в этом отношении, от сущности простой субстанции, поскольку сущность составной субстанции не есть только форма, но объемлет и форму, и материю, а сущность простой субстанции есть только форма. И из этого вытекают (65) еще два различия. Одно состоит в том, что сущность составной субстанции может выражаться как целое, либо как часть (что происходит, как было сказано, при обозначении определенной материи). И, по этой причине, сущность составленной вещи не может каким угодно образом сказываться о самой (70) вещи, ибо нельзя сказать, что человек есть его чтойность, тогда как сущность простой вещи, будучи формой этой вещи, напротив, может быть выражена только как целое, поскольку в такой вещи нет, помимо формы, ничего, ее [форму] как бы воспринимающего. А коль скоро это так, то сущность простой субстанции (75) как бы она ни рассматривалась – всегда будет сказываться об этой субстанции. И, поэтому, Авиценна говорит, что чтойность простого есть само это простое, так как в нем отсутствует что-либо иное, ее воспринимающее.

Второе различие состоит в следующем: в силу того, что сущности составных вещей, поскольку (80) они воспринимаются (recipiuntur) в определенной материи, множатся в соответствии с ее расчлененностью (secundum divisionem eius), – то некоторое может быть одним по виду, но различным по числу.

Но, так как сущность простой субстанции не воспринимается в материи, то в ней не может быть и множественности, и поэтому (85) в простых субстанциях не может быть обнаружено множество индивидов одного вида, но сколько есть там индивидов – столько должно быть и видов, как ясно говорит Авиценна.

Итак, хотя такого рода субстанция и есть только формы (90), свободные от материи, в них нет, все же, совершенной простоты, и они не являются чистым актом, но имеют примесь потенции; и это понятно. В самом деле, все, что не входит в понятие сущности, или чтойности, есть нечто, привходящее извне и образующее (95) композицию с сущностью, поскольку ни одна сущность не может мыслиться без своих частей, но любая сущность, или чтойность, может мыслиться и без того, чтобы нечто мыслилось о ее бытии; ведь я могу помыслить, что есть человек или феникс (100) и, однако, не знать, имеют ли они бытие в природе вещей. Стало быть, ясно, что бытие есть нечто отличное от сущности или чтойности, исключая, пожалуй, только один случай: можно представить, что существует вещь, чья чтойность есть само ее бытие, и такая вещь может быть только одной и, притом, только первой, поскольку размножение чего-либо (105) может произойти или вследствие присоединения некоторого отличия – подобно тому, как множится природа рода в видах, или вследствие того, что форма воспринимается в различных материях – подобно тому, как множится природа вида в различных индивидах – или вследствие того, что одно (110) предполагается абсолютным, а другое воспринимается в чем-то; так, например, если бы было какое-нибудь обособленное тепло, оно отличалось бы от тепла не обособленного в силу своей самой своей обособленности. Но, если мы помыслим некоторую вещь, каковая есть только бытие, так что само бытие [в ней] есть нечто самостоятельно существующее (subsistens), то это бытие не примет (115) прибавления какого-либо отличия, так как оно уже не будет просто бытием, но бытием и, помимо этого, некоторой формой; и еще менее вероятно, что оно примет прибавление материи, ибо, в последнем случае, оно уже не будет бытием самостоятельно существующим, но будет материальным бытием. Остается заключить, что такая вещь, которая есть ее собственное бытие, может (120) существовать только одна, и, поэтому, в какой угодно другой вещи, кроме этой, бытие есть одно, а чтойность, или природа, либо форма, – другое, откуда следует, что в интеллигенциях, помимо формы, есть еще и бытие, поэтому и было сказано, что интеллигенция (125) форма, и бытие.

Однако все, что свойственно чему-либо или обусловлено принципами его природы (как, например, способность смеяться в человеке(, или происходит от какого-нибудь внешнего принципа (так, например, свет в атмосфере возникает от излучения солнца) (130). Между тем, невозможно, чтобы бытие вещи исходило непосредственно от самой ее формы или чтойности (я имею в виду как от производящей причины) ибо, в таком случае, какая-нибудь вещь была бы причиной самой себя и самое себя наделяла бытием, – а это невозможно. Стало быть, необходимо, чтобы (135) всякая вещь, бытие которой есть нечто иное, чем ее природа, получала бытие от другого. А так как все, что существует благодаря другому, восходит к (reducitur ad) тому, что существует благодаря себе (est per se), т.е. к первой причине, то необходимо должна быть какая-нибудь (140) вещь, которая была бы причиной существования всех вещей, благодаря тому, что сама была бы чистым бытием (esse tantum), ибо, в противном случае, в отыскании причин мы шли бы до бесконечности, поскольку всякая вещь, которая не есть чистое бытие, имела бы, как было сказано, причину своего бытия. Стало быть, понятно, что интеллигенция есть форма и бытие, и что она получает бытие от первого сущего, каковое сущее есть всецело бытие (145) и первая причина, т.е. Бог.

Но то, что получает что-либо от другого, существует в потенции по отношению к последнему, а то, что оно получило, есть его акт; и, стало быть, та чтойность, или форма, каковая есть интеллигенция, должна быть в потенции (1150) по отношению к бытию, которое она получает от Бога, и это бытие получено актуально (per modum actus). Таким образом, обнаруживаются в интеллигенциях потенция и акт, но не форма и материя, разве что номинально (nisi equivoce). Отсюда следует, что претерпевать (pati), получать (recipere), быть субъектом (subiectum esse) и все тому подобное (155), что, очевидно, присуще вещам из-за (ratione) материи, номинально присуще как разумным, так и телесным субстанциям, как говорит Комментатор, разбирая III книгу “О душе”. И, поскольку чтойность интеллигенции, как было сказано, есть сама эта интеллигенция, то (160) ее чтойность, или сущность, есть именно то, что она есть, а ее бытие, полученное от Бога, есть то, благодаря чему она существует в природе вещей, и, поэтому, некоторые говорят, что субстанции такого рода состоят из того, что есть (quod est) и того, благодаря чему оно есть (quo est), или, как утверждает Боэций, из того, что есть и (165) бытия.

Далее, поскольку в интеллигенциях предполагаются потенция и акт, нетрудно обнаружить множественность интеллигенций, что оказалось бы невозможным, если бы в них не было никакой потенции. Поэтому Комментатор и говорит (170), разбирая III книгу “О душе”, что, если бы природа потенциального разума была не известна, то мы не могли бы обнаружить множественность в свободных от материи субстанциях. Таким образом, возможно различение субстанций по степени потенции и акта, ибо более высокая интеллигенция (175), т.е. более близкая к первому [началу], имеет больше от акта и меньше от потенции; и так же обстоит дело и в других подобных случаях.

Это справедливо и по отношению к человеческой душе, занимающей последнюю ступеньку в ряду разумных субстанций, ибо ее потенциальный разум, как говорит Комментатор по поводу III книги “О душе”, относится к (180) умопостигаемым формам, подобно тому, как первая материя, занимающая последнюю ступеньку в бытии чувственно воспринимаемом, относится к чувственно воспринимаемым формам; и, поэтому, Философ сравнивает человеческую душу с дощечкой, на которой ничего не написано. А, так как (185), среди прочих разумных субстанций душа более всего имеет от потенции, она становится настолько близкой к вещам материальным, что к участию в ее бытии привлекается материальная вещь, так что из души и тела возникает одно составное бытие (unum esse in uno composito) (190), хотя это бытие поскольку оно принадлежит душе – и не есть нечто, зависящее от тела. Помимо этой формы, т.е. души, существуют и иные формы, имеющие больше от потенции и более близкие к материи – настолько, что бытие их невозможно без материи; (195) среди таких форм элементов, более всего близких к материи, и, поэтому, они и не имеют какой-либо иной деятельности кроме той, которая обусловливается активными, пассивными и иными качествами (200), благодаря которым материя принимает форму (ad formam disponitur).

Глава V

Итак, из всего вышесказанного явствует, каким образом обстоит дело с сущностью в различных вещах. В самом деле, мы имеем три способа существования сущности в субстанциях. Прежде всего, есть некто, а именно Бог, чья сущность есть само бытие, и поэтому находятся философы, утверждающие (5), что Бог не имеет чтойности, или сущности, так как сущность его совпадает с его бытием. И из этого следует, что сам он не относится ни к какому роду, ведь все, что относится к какому-либо роду, помимо своего бытия, должно иметь еще и чтойность, так как чтойность (10), или природа, рода либо вида не различается, согласно понятию природы, в тех вещах, родом или видом которых она является, – тогда как бытие в различных вещах различно.

Однако, когда мы говорим, что Бог есть всецело бытие (esse tantum) (15), мы не должны впадать в заблуждение, подобно тем философам, которые утверждали, что Бог есть то всеобщее бытие (esse universale), благодаря которому всякая вещь существует как форма (formaliter est). Ведь такого рода бытие, т.е. Бог, возможно только при условии недопустимости никакого добавления к нему, так как, именно благодаря своей чистоте (20), оно есть бытие, отличающееся от любого другого бытия; и поэтому, в пояснении к девятому тезису книги “О причинах” говорится, что индивидуация первой причины, Т.Е. чистого бытия, возможна только благодаря ее чистой благости (per bonitatem eius). Между тем, общее бытие (esse commune) не включает в свое понятие (25) никакого добавления, но, также, и отрицания добавления, ибо, в противном случае, ничто, к чему, помимо бытия, что-либо добавлялось бы, уже не могло бы мыслиться [просто] как бытие.

Равным образом, хотя Бог и есть только бытие, он не должен (30) быть лишен и прочих совершенств и превосходств, более того, он должен обладать всеми совершенствами, присущими какому угодно роду; и, по этой причине, его называют просто совершенством, как говорит Философ в V книге “Метафизики” и Комментатор – по поводу названной книги; однако (35), по сравнению со всеми другими вещами, Бог обладает всеми этими совершенствами в превосходной степени, поскольку в нем они есть одно, тогда как в других вещах – имеют различие. Это обусловлено тем, что все эти совершенства присущи его простому бытию, ибо, если бы кто-нибудь, через одно качество, осуществлял (40) действия всех качеств, то он обладал бы всеми качествами в этом одном, – так и Бог, в самом бытии своем, обладает всеми совершенствами.

Второй способ рассмотрения сущности мы имеем в сотворенных субстанциях, способных к разумному познанию, ибо в них бытие есть нечто иное (45), чем их сущность, хотя последняя и свободна от материи. И, вследствие этого, бытие их не абсолютно, но получено (receptum), и, поэтому, конечно, и ограничено вмещающей способностью воспринимающей его природы, тогда как их природа, или чтойность, абсолютна, поскольку она предполагается вне [зависимости от] (501) какой бы то ни было материи. И поэтому в книге “О причинах” говорится, что интеллигенции не ограничены снизу, но ограничены сверху, ведь они ограничены в отношении своего бытия, которое получают от более высокого, но, так как их формы не ограничены (55) вмещающей способностью воспринимающей их материи, то они не ограничены снизу. И, по этой причине, в таких субстанциях, как уже было сказано, невозможно обнаружить множество индивидов, относящихся к одному виду, за исключением только одного случая человеческой души, где это возможно благодаря телу, с которым душа соединяется. И, хотя в отношении своего возникновения, индивидуация души (60), всякий данный раз, и зависит, случайным образом, от тела, так как душа может приобрести индивидуальное бытие лишь в том теле, актом которого она является, однако, это не означает, что, после освобождения души от тела, индивидуация исчезнет, ибо, хотя душа обладает абсолютным бытием, поскольку она получает (65) индивидуальное бытие, будучи создана формой этого данного тела, ее бытие всегда остается индивидуальным. Поэтому Авиценна и говорит, что индивидуация душ и размножение зависят от тела в отношении своего начала, но не (70) в отношении своего конца.

И, так как чтойность в этих субстанциях не тождественная бытию, то они могут быть отнесены к той или иной категории (predicamentum), и, вследствие этого, в них можно определить род, вид и видовое отличие, хотя их видовые отличия (75), в собственном смысле, от нас скрыты. В самом деле, даже в чувственно воспринимаемых вещах сами сущностные видовые отличия неизвестны и, поэтому, выражаются через отличия акцидентальные, возникающие из сущностных, подобно тому, как причина выражается через свое действие; так, например, “двуногий” (80) считается видовым отличием человека. Однако акциденции нематериальных субстанций в собственном смысле нам не известны, и, поэтому, мы не можем выразить их видовые отличия ни через них самих, ни через акцидентальные отличия.

Между тем, следует знать, что в таких субстанциях, чувственно воспринимаемы, род и видовое отличие определяются (85) не одинаковым образом, ибо в субстанциях, чувственно воспринимаемых, род определяется на основании того, что есть в них в качестве материи (Quod est materiale), а видовое отличие – на основании того, что есть в них в качестве формы (quod est formale). И, поэтому, Авиценна говорит, в начале (90) своей книги “О душе”, что форма в вещах, составленных из материи и формы, есть простое отличие того, что образовано из них [т.е. из материи и формы], однако, не так, что сама форма есть видовое отличие, но, поскольку она есть принцип видового отличия; и то же Авиценна утверждает в своей “Метафизике”. Причем (95), такое видовое отличие называют простым отличием (differetia simplex), так как оно определяется на основании того, что есть часть чтойности вещи, а именно – на основании формы. Однако, в силу того, что нематериальные субстанции есть простые чтойности, видовое отличие в них не может быть определено на основании того, что есть часть чтойности (100), но только на основании всей чтонойтси; и, поэтому, в начале “О душе” Авиценна говорит, что только те виды, сущности которых составлены из материи и формы, имеют простое отличие.

Равным образом и род определяется (105) в таких субстанциях на основании всей сущности, хотя и по-другому. В самом деле, одна свободная от материи субстанция (substantia separata) подобна другой (convenit cum alia) [своей] нематериальностью, но они отличаются друг от друга степенью совершенства, согласно большей или меньшей удаленности от потенции и близости к чистому акту. И, поэтому, род определяется в них на основании того, что (110) сопровождает их – поскольку они нематериальны, например, на основании разумности (intellectualitas) или чего-либо подобного; на основании же того, что сопровождает в этих субстанциях степень совершенства, определяется видовое отличие, нам, однако, неизвестное. И отсюда не следует, что эти (115) видовые отличия должны быть акцидентальными, так как последние обусловлены большей или меньшей степенью совершенства, что не приводит к изменению вида, ибо степень совершенства в восприятии какой-либо формы не приводит к изменению вида, подобно тому, как более белый или менее белый [цвет] (120) равным образом причастны белизне. Но различная степень совершенства в самих формах или причастных им природах приводит к изменению вида, подобно тому, как природа движется вперед (procedit) (125), постепенно, от растений к животным через какие-то другие виды, находящиеся между животными и растениями, как говорит Философ в VII книге “О животных”. Но, вместе с тем, нет необходимости, чтобы различение разумных субстанций всегда осуществлялось с помощью двух истинных видовых отличий, так как это неприемлемо для всех вещей, как утверждает Философ в XI книге “О животных” (130).

Что же касается третьего способа существования сущности, то его мы находим в субстанциях, составленных из материи и формы, в которых и бытие получено и ограничено, вследствие того, что они получают его от другого, и природа, или чтойность, этих субстанций воспринимается в определенной материи. И, поэтому (135), они конечны и ограничены сверху и снизу; причем, вследствие делимости означенной материи, в этих субстанциях уже возможно множество (multiplicatio) индивидов, относящихся к одному виду.

О том же, каким образом сущность в этих субстанциях относится к логическим понятиям, – было сказано выше (140).

Глава VI

Теперь остается рассмотреть, каким образом обстоит дело с сущностью в акциденциях, ибо уже было сказано, каким образом рассматривается сущность во всех субстанциях. Поскольку сущность, как указывалось, есть то, что выражено в определении, то акциденции должны иметь сущность таким же образом (5), каким они имеют и определение. Однако определение они имеют неполное (incompleta), поскольку могут определяться только в том случае, если в их определении предполагается субъект; и это обусловлено тем, что акциденции не имеют бытия как такового, независимого от субъекта, но подобно тому, как из формы и материи возникает (10) бытие субстанциальное, так и из акциденции и субъекта, если акциденция присуща субъекту, возникает бытие акцидентальное. И, по той же причине, ни субстанциальная форма не имеет полной сущности (completa essentia), ни материя, так как в определении (15) субстанциальной формы должно предполагаться то, чему эта форма принадлежит, и поэтому определение субстанциальной формы, как и определение формы акцидентальной, осуществляется через добавление чего-то иного, что находится вне (est extra) ее [субстанциальной формы] рода; и поэтому в определении души натурфилософ (20), рассматривающий только душу, все же должен предполагать [некоторое] тело, поскольку душа есть форма физического тела.

Однако между формой субстанциальной и акцидентальной имеется существенное различие, ибо субстанциальная форма без того, чему она принадлежит, не имеет абсолютного бытия как такового (25), как и то, чему она принадлежит, т.е. материя; и поэтому [только] из их соединения возникает такое бытие, в котором вещь существует как таковая, – из них возникает нечто единое само по себе, так как из их соединения возникает некоторая сущность (30). И вот, хотя рассматриваемая в себе форма и не имеет полного статуса сущности (completa ratio essentie), она, однако, является частью полной сущности; а то, чему акциденция принадлежит, есть в себе полное сущее, пребывающее в своем бытии (ens in se completum subsistens in suo esse), каковое бытие по природе предшествует (35) акциденции, привходящей к нему. И, по этой причине, акциденция, возникающая из соединения этого бытия с тем, чему она присуща, не есть причина того бытия, в котором вещь существует (subsistit), благодаря которому вещь есть сущее как таковое, однако, она обусловливает некоторое вторичное бытие (quoddam esse secundum), без которого существующая (subsistens) вещь может (40) мыслиться как бытие, подобно тому, как первое может мыслиться и без второго. Отсюда следует, что из акциденции и субъекта не возникает нечто единое само по себе, но акцидентально (per accidens) единое, и, поэтому, из их соединения не возникает какой-либо сущности, как это происходит при соединении формы (45) и материи, поскольку акциденция и не имеет полного статуса сущности, и не является частью полной сущности, – но, подобно тому, как сама есть сущее лишь в определенном смысле, так и сущность она имеет только в определенном смысле.

Но, так как то, что обычно называют в первую очередь и с наибольшим основанием (50) в том или ином роде, есть причина того, что относится к этому роду помимо его (так, например, огонь, будучи в высшей степени теплым, есть причина тепла в теплых вещах, как говорится во II книге “Метафизики”), поэтому, субстанция, будучи первым в роде сущего, т.е. в высшей степени и (55) наиболее истинным образом имеющее сущность, должна быть причиной акциденций, имеющих статус сущего только потом и как бы во вторичном смысле, – что, однако, осуществляется различным образом. В самом деле, так как частями субстанции являются материя и форма, то одни акциденции (60) сопровождают преимущественно форму, а другие – материю. Между тем, существуют формы, бытие которых не зависит от материи, например, разумная душа, материя же, напротив, имеет бытие только благодаря форме. Отсюда следует, что среди акциденций, сопровождающих форму (65), есть нечто, не имеющее ничего общего с материей, как например, способность мышления, ибо мышление осуществляется не через телесный орган, как доказывает Философ в III книге “О душе”; однако другие сопровождающие форму акциденции могут иметь связь (communicatio) с (70) материей, например, способность ощущения. Но нет ни одной акциденции, которая, сопровождая материю, не имела бы связи с формой.

Между тем и среди акциденций, сопровождающих материю, имеется некоторое различие. В самом деле, одни акциденции сопровождают материю согласно (75) ее отношению к видовой форме, как, например, “мужское” и “женское” в одушевленных существах, различие которых, как говорит Философ в X книге “Метафизики”, имеет свой источник в материи, и поэтому, после устранения формы живого существа, названные акциденции сохраняются только номинально (equivoce) (80). Другие же акциденции сопровождают материю согласно ее отношению к родовой форме и, поэтому, после устранения видовой формы, все еще останутся в материи; так, например, черный цвет кожи эфиопа обусловлен смешением элементов, а не каким-то свойством души, и поэтому (85) он не изменится и после смерти.

А, так как всякая вещь получает индивидуальное бытие из (individuatur ex) материи и определяется в род и вид благодаря своей форме, то акциденции, сопровождающие материю, суть акциденции индивида, по которым (90) индивиды одного вида различаются между собой; акциденции же, сопровождающие форму, суть в собственном смысле свойства рода либо вида, и, поэтому, они обнаруживаются во всех вещах, причастных природе этого рода или вида; так, например, способность смеяться (95) сопровождает в человеке форму, поскольку смех возникает вследствие определенного восприятия (apprehensio) человеческой души.

Следует также знать, что, иногда, акциденции обусловлены сущностными началами (principia essentialia) в соответствии с совершенным актом (secundum actum perfectum), например, тепло в огне, который всегда (100) горяч, а иногда, в соответствии только с определенным свойством (secundum aptitudinem), а дополнительное свойство (complementum) появляется [в них] от некоторого внешнего агента; так, например, прозрачность воздушной среды обусловлена наличием внешнего светящегося тела, и определенное свойство, в таком случае, есть неотделимая акциденция, а дополнительное свойство (105), возникающее от какого-то, не принадлежащего сущности [данной] вещи или не проникающего в [ее] внутреннее устроение (constitutio) начала, – есть отделимое, например, способность движения и тому подобное.

Далее, следует знать, что в акциденциях род, видовое отличие и вид понимаются иным образом, нежели (110) в субстанциях. В самом деле, так как в субстанциях из субстанциальной формы и материи возникает нечто единое само по себе, поскольку из их соединения возникает какая-то одна природа, которая, в собственном смысле, относится к категории субстанции, то считают, что конкретные (concreta) наименования субстанций (115), выражающие нечто составное, в собственном смысле принадлежат к роду, подобно видам или родам, например “человек” или “живое существо”. Что же касается формы и материи, то они относятся к категории [субстанции] лишь опосредованно (per reductionem), подобно тому, как и начала (principia) считаются принадлежащими к [категориальному] роду. Однако из акциденции (120) и субъекта не может возникнуть нечто единое само по себе, и, поэтому, из их соединения не возникает какая-то природа, которая имела бы статус родового или видового понятия (intentio generis vel speciei). Откуда следует, что конкретные акцидентальные понятия мыслятся в категории (субстанции), подобно видовым или родовым [понятиям], только опосредованно; так, например (125), “белое” и “музыкальное” [могли бы мыслиться в категории субстанции] – только поскольку в абстракции эти понятия означают белизну и музыку. И, так как акциденции образованы не из материи и формы, то и род в них не может быть определен на основании материи, а видовое отличие (130) – на основании формы, как в составных субстанциях, но первый род должен определяться на основании самого способа существования (ex ipso modo essendi), поскольку наименование “сущее” применяется различным образом по отношению к десяти родам категорий в зависимости от того, является ли та или иная вещь более ранней или более поздней по времени своего возникновения (secundum prius et posterius); так, например (135), о количестве говорят как о сущем, поскольку оно есть мера (mensura) субстанции, а о качестве – поскольку оно есть распорядок (dispositio) субстанции, и так же и о другом, согласно Философу в IX книге “Метафизики”.

Что же касается видовых отличий, то они определяются в субстанциях по различию начал, которые их [субстанции] обусловливают. И, так как из сущностных начал субъекта возникают сущностные (140) свойства, то, в том случае, если они определяются в абстракции, субъект мыслится в их определении в качестве видового отличия, поскольку эти сущностные свойства в собственном смысле принадлежат к роду [субстанции]; так, например, говорят, что курносость есть вздернутость носа. Однако все казалось бы иначе (e converso) (145), если бы эти понятия определялись в соответствии с тем, что они выражают конкретно, ибо, в таком случае, субъект мыслился бы в их определении как род, ведь тогда они определялись бы подобно составным субстанциям, в которых род определяется на основании (150) материи; так, например, мы говорим, что курносый – это вздернутый нос. Равным образом дело обстоит и в том случае, если одна акциденция есть основание (principium) другой акциденции; так, например, основание отношения есть действие, свойство (passio) и количество, согласно чему Философ и подразделяет отношение в (155) V книге “Метафизики”. Но, так как сущностные начала (propria principia) акциденций не всегда очевидны, то, иногда, мы определяем видовые отличия акциденций по их действиям; так, например, видовыми отличиями цвета мы называем “собирающее” и “рассеивающее”, обусловленные (160) обилием или, наоборот, недостатком света, порождающего различные виды цвета.

Итак, ясно, каким образом обстоит дело с сущностью в субстанциях и в акциденциях и каким образом в составных и простых субстанциях; ясно также, каким образом относятся субстанции и акциденции (165) ко всеобщим логическим понятиям, исключая лишь то первое, каковое, будучи в высшей степени простым, не принадлежит ни к какому роду или виду, а стало быть, не имеет и определения, – в нем был бы конец и завершение данного (170) изложения. Аминь.

Трактат переведен потексту “Editio Leonina”: SANCTI THOMAE DE AQUINO OPERA OMNIA IUSSU LEONIS XIII. P.M. EDITA. TOMUS XLIII. CURA ET STUDIO FRATRUM PRAEDICATORUM. Rom: editori di San Tommaso, 1976, В.Е. Курановой и Ю.А. Шичалиным.

Lauda Sion Salvatorem

Lauda Sion Salvatorem,

Lauda ducem et pastorem,

In hymnis et canticis.

Quantum potes, tantum aude,

Quia maior omni laude,

Nec laudare sufficis.

Laudis thema specialis,

Panis vivis et vitalis

Hodie proponitur.

Quem in sacrae mensa cenae,

Turbae fratrum duodenae

Datum non ambigitur.

Sit laus plena, sit sonora,

Sit iucunda, sit decora

Mentis iubilatio.

Dies enim solemnis agitur,

In qua mensae prima recolitur

Huius institutio.

In hac mensa novi Regis,

Novum Pascha novae legis,

Phase vetus terminat.

Vetustatem novitas,

Umbram fugat veritas,

Noctem lux eliminat.

Quod in cena Christus gessit,

Faciendum hoc expressit

In sui memoriam.

Docti sacris institutis,

Panem, vinum in salutis

Consecramus hostiam.

Dogma datur christianis,

Quod in carnem transit panis,

Et vinum in sanguinem.

Quod non capis, quod non vides,

Animosa firmat fides,

Praeter rerum ordinem.

Sub diversis speciebus,

Signis tantum, et non rebus,

Latens rex eximiae.

Caro cibus, sanguis potus,

Manet tamen Christus totus

Sub utraque specie.

A sumente non concisus,

Non confractus, non divisus,

Integer accipitur.

Sumit unus, sumunt mille,

Quantum isti, tantum ille,

Nec sumptus consumitur.

Sumunt boni, sumunt mali

Sorte tamen inequali,

Vitae vel interitus.

Mors est malis, vita bonis,

Vide paris sumptionis

Quam sit dispar exitus.

Fracto demum sacramento,

Ne vacilles, sed memento

Tantum esse sub fragmento,

Quantum toto tegitur.

Nulla rei fit scissura,

Signi tantum sit fractura,

Qua nec status, nec statura

Signati minuitur.

Ecce panis angelorum,

Factus cibus viatorum,

Vere panis filiorum,

Non mittendus canibus.

In figuris praesignatur,

Cum Isaac immolatur,

Agnus Paschae deputatur,

Datur manna patribus.

Bone pastor, panis vere,

Iesu, nostri miserere,

Tu nos pasce, nos tuere,

Tu nos bona fac videre

In terra viventium.

Tu qui cuncta scis et vales,

Qui non pascis hic mortales,

Tuos ibi commensales,

Coheredes et sodales

Fac sanctorum civium.

Эквиритмический перевод Ольги Лебедевой

Возноси, Сион, хваленья,

Гимны, славу, песнопенья

Нашему Спасителю,

Чье величие превыше

Похвалы любой и высшей

Пастырю, Учителю.

Восхваления бесспорны:

Хлеб живой и животворный

Ныне возвещается,

Что на трапезе священной,

На вечере непременно

Братьями вкушается.

Так звучи, хвала, полнее.

Будь нарядней, веселее,

Духа ликование!

Скоро день наступит торжественный,

День, когда отпразднуем радостно

Это начинание.

Новый Царь на встрече этой:

Пасхой Нового завета

Старая кончается.

Юный старых вытеснит,

Тьма бежит от истины,

Светом ночь сменяется.

Там Христос в своем величьи

Показал один обычай

Памяти знамение.

Долг священный совершаем:

Хлеб, вино теперь вкушаем

Мы во избавление.

Знают догму христиане:

Кровию вино предстанет,

Плотью хлеб является.

Все, что трудно разуменью,

Что темно простому зренью

Верой утверждается.

Так, свои меняя лица,

Сущность высшая таится,

Выявляясь знаками.

Плоть едой пресуществится,

Кровь питьем, и здесь явится

Суть Христа двоякая.

Для вкушающих Он целен,

Нераздроблен, безразделен

Он един, Вкушаемый.

Сотни, тысячи вкушают,

Но Его не уменьшают:

Он неисчерпаемый.

Злые, добрые вкушают,

Но различно завершают

То, что равно начато.

Жизнью добрых отмечают,

Злые смертию кончают,

Исчезая начисто.

В миг святыни разделенья,

Твердо помни без сомненья:

Все, что полнит единенье

В части сохраняется.

Сущее неразделимо,

В дроби целость проявима,

Ни значение, ни имя

В ней не уменьшается.

Хлеб сей ангелов питает,

Пища странников святая,

Хлеб сынов, что не бросают

Псам на поругание.

Нам прообразами данный,

В Исааке был закланный

Агнец — Пасхе дар, а манна

Отцам воздаяние.

Хлеб наш верный, пастырь милый,

Иисус Христос, помилуй,

Береги нас, дарствуй силы

От рожденья до могилы

Добрый путь избрати нам.

Всеблагий и всемогущий,

Ты, всех смертных здесь пасущий,

Там, на трапезе грядущей,

Посади нас среди кущей

Со святыми братьями.